Ильза Айхингер - Великая надежда

Кто-то крикнул? Или ему уже грезится? Ничего, нечему грезиться. Там перрон, товарищи, караулка. Его голова уныло повисла. Еще три шага, еще два, еще полшага. На выходе под жестяной крышей пристроились остальные.

— Поймал?

— Схватил?

— Никого! — гневно выкрикнул полицейский. — Никого, никого, никого.

Чья-то рука зажала ему рот. Чья-то рука ухватила его за ворот. «Никого», — смущенно пробормотал он. «Только я», — сказала Эллен и, не сопротивляясь, дала утащить себя в караулку.

Мимо строгих тупых лиц, мимо глаз, которые торчали как мокрые пятна на серых стенах, мимо толчков, тупых уколов, которые от нее отскакивали, сквозь коридоры, сквозь туловища распухших змей, неохотно извивавшихся под черными огнями, и через чужие пороги, как сквозь ядовитые зубы.

Лихорадка полицейских требовала сопротивления, проклятий и униженной мольбы, однако Эллен уступала, без малейших сомнений подчинялась их сомнительным распоряжениям, словно дело касалось всего лишь попытки исполнить старое па в новом танце. Полицейским казалось, что они танцуют в этих переходах впервые.

Караулка, как все караулки на свете, застыла на земле, погруженная в полудрему, ей снились недобрые сны, и разбудить ее было невозможно. Караулка караулила собственный сон, ревниво стерегла свои тяжкие сновидения и с готовностью впитывала в себя все испарения зла.

Исколотая булавками, между запертыми окнами висела географическая карта. Исколотые синие пучины океанов, мерцающий глянец равнин, темные водовороты населенных пунктов, исколотый образ их мира. Потому что названия городов превратились в названия битв: побережье или фронт, город или битва, сапоги или крылья, кому охота в этом разбираться?

Все ставни были заперты, в них не должен был проникнуть ни единый луч света. Посторонние могли утешаться собственной безутешностью. Война, война.

Бедная караулка. Синий дым смешивался с желтым электрическим светом и перетекал в ядовито-зеленый цвет солдатской формы. Эллен изумленно зажмурилась. В караулке спорили. Мужчины замолчали. За прикрытыми ставнями с неотвратимостью звучали чьи-то торопливые шаги.

— Что у вас? — тот, что стоял в середине, выпрямился.

Полицейский вытянулся в струнку. Он откинул голову назад, открыл рот и не издал ни единого звука.

— Ваш рапорт? — нетерпеливо переспросил полковник. — Мы не можем терять время.

— Так точно! — сказал молодой полицейский. — Мы можем потерять гораздо больше. — Он произнес это высоким и очень неуверенным голосом. Под его глазами глубоко залегли темные круги.

Второй полицейский вмешался:

— Разрешите доложить, среди оружия нами обнаружен ребенок.

— Разрешите доложить, — перебил молодой, — среди оружия все время попадаются дети.

— Поезд с боеприпасами чуть не выбился из графика, — сердито выкрикнул второй. — Машинист забыл, куда идет поезд.

— Разрешите доложить, — сказал молодой, — никто из нас не знает, куда идет поезд.

Полковник снял очки, покрутил их в руках и снова надел.

Эллен спокойно стояла между двумя зелеными мундирами. Капли воды стекали с ее волос на плечи, а оттуда на пыльный иол.

— Дождь идет, — сказала она в тишине.

— По порядку, — резко заметил полковник и облизал губы.

— Разрешите доложить, — выкрикнул второй полицейский, — мы заметили тень в луче света.

— Разрешите доложить, — тихо сказал молодой, — она там всегда бывает, наша собственная.

— Теперь она у нас в руках, — задохнувшись, выпалил второй.

— Держите себя в руках! — крикнул полковник. Он прижал ладони к краю стола.

Мужчины беспокойно переминались с ноги на ногу. Один из них громко расхохотался. Буря швыряла в закрытые ставни косые капли дождя, словно вражеские армии.

Отворите, отворите, отворите нам!

— Закройте дверь, — сказал полковник обоим полицейским, — снаружи тянет холодом.

— Разрешите доложить, — тупо сказал молодой, — я бы предпочел оставить ее открытой. Хватит меня за нос водить. Мне через три дня на фронт идти.

— Увести его, — сказал полковник, — немедленно увести.

— Снаружи тянет холодом, — повторила Эллен.

— Молчи, — крикнул полковник, — ты здесь не дома.

— Разрешите доложить, — в изнеможении шепнул молодой, — никто из нас здесь не дома… — Его схватили.

— Дайте ему выговориться!

— Если он начал задумываться, — спокойно сказал парень.

— Больше вы ничего не имеете доложить?

— Больше ничего. — Руки его повисли вдоль тела.