Ильза Айхингер - Великая надежда

Но потом, когда я его догоню, этот след от тени, все будет хорошо. «Стой, или буду стрелять, стой, или буду стрелять! Стой, стреляю!» Его голос сорвался. Эллен стояла вплотную к нему. Он протянул руки, но руки были слишком коротки. Как танцующий медведь, он остался позади тени. «Стой, или буду стрелять!» Но не выстрелил. Еще раз откинул голову назад, словно собирался позвать товарищей.

По восточному виадуку медленно шла женщина. В нескольких шагах от полицейского взлетела птица. Полицейский приготовился к прыжку, прыгнул и ухватил пустоту. У него закружилась голова. Матово и сине мерцали вдали огни станции. Он дрожал от ярости. Он бросился на землю, вновь вскочил и в отчаянии повернулся вокруг своей оси, как его мать-Земля. Он топнул ногой, принялся молотить воздух вокруг себя руками и, наконец, замер. Он встал на цыпочки, его сапоги скрипели на голой земле, новые сверкающие сапоги — полицейский был и впрямь еще очень молод.

— Здесь кто-нибудь есть? — спросил его голос, голос мальчика. Он на ощупь достал сигарету. Вспыхнул огонек. Кто здесь? Qui vive? [3] Кто идет? (франц.) Старый вопрос — смехотворный вопрос. А сам-то ты никто?

Эллен не шевельнулась, ее глаза мерцали зеленым цветом под вагоном. Красный и зеленый, красный и зеленый, сигнал для последнего поезда. Она подтянула колени к подбородку. Полицейский был совсем близко. Так и хочется просунуть руку из-за колеса и сорвать у него с ноги сапог.

— Здесь кто-нибудь есть?

Так и подмывает перекинуть ему вопрос обратно, чтобы он утешился. Да, да, не нервничай, мой милый.

Внезапно пошел дождь. Полицейский замерз. «Если тут кто-то есть, — громко сказал он, — я ему приказываю… я ему приказываю… — он перебил сам себя, — я его прошу…» Он осекся и замолчал.

Издали он слышал крики товарищей. Тут и там, тут и там, приказано найти, да, приказано искать — нет. Вам государь прислал приказ и повелел… Только не меня, пожалуйста, только не меня!

— Кто здесь? — раздраженно прошептал паренек последний раз, а потом: — Я-то могу и подождать, хорошо же, я могу ждать долго. Последние дни у нас было много занятий по строевой подготовке, и я устал. Через три дня я еду на фронт. Туда, где горизонт укреплен. Три дня я могу подождать, три дня… — Его плечи поднялись; хорошо, что поблизости нет никого из товарищей. Никто тебя не видел, никто тебя не слышал, никто, никто… Беги, будь героем, поймай тень на свету и доставь ее в караулку. Она далеко от тебя, на что ты тратишь время? Подожди, я тебя достану, тень на свету, свист в тишине, насмешка в ночи!

Задыхаясь, полицейский споткнулся о мертвые рельсы. Его трясло от гнева, доброго сильного гнева. Сигарета полетела на землю, он ее раздавил ногой. И ринулся вперед, словно по его следу рвались собаки.

Эллен просунула голову под вагон и посмотрела ему вслед. Он бежал вслепую, руки болтались, полотняная фуражка слабо держалась на голове. Предупреждающе поблескивал герб на спине. Эллен выползла на дорогу. Пригнувшись для прыжка, она замерла на мокрой земле. Беги, они тебя не обнаружили. Беги в другую сторону, скорее, беги домой. Под виадук, в сторону улицы, там в одном месте, ты знаешь, в насыпи есть проход. Ныряй вниз, пока они тебя не нашли! Но рядом зазвучат еще один голос, его невозможно было различить, но и не различить тоже было нельзя. А потом опять первый: погоди, давай поворачивай, ты бежишь не в ту сторону!

Эллен была позади полицейского. Ее ноги проворно касались деревянных шпал. Как по кочкам вспаханного поля, прыгала она с одной шпалы на другую. И с каждым прыжком она преодолевала мучительное сонное онемение тела, и с каждым прыжком перепрыгивала через себя саму. Как черное повстанческое знамя, развевались ее волосы в сгустившемся тумане. Молодой полицейский бежал впереди нее. Он снял фуражку с головы и бежал быстро. Во что бы то ни стало, ради всего святого, любой ценой. Тень на солнце, горе тебе! Эллен бесшумно мчалась за ним по пятам.

Полицейский ускорил шаги. Его глаза беспокойным огнем горели в черной прохладе. Тут, там, нигде. Его взгляды были похожи на маленьких пойманных птиц, они метались из темноты и в темноту, казалось, наталкивались на стекло и враждебно возвращались к нему. Его голова беспокойно дергалась во все стороны. Угрозы, как пузырьки пены, прыгали по его губам и лопались во влажном воздухе. Он наливался гневом. Ноги у него болели. Рубашка прилипала к телу, воротник перекосился. С неба сыпались иголочные уколы дождя. Его собственная спина нанесла ему удар в спину. Еще несколько шагов — и игра проиграна. Слушаюсь, ничего, совсем ничего, вообще ничего. Дождь идет, туман сгущается, ночь наступает.