— Ты мне висишь в десять штук, Бурёнка, — недобро сказал Потап.
— Это почему же?
— Если не заплатишь, твой заокеанский лох узнает, кто ты и чем занималась по жизни.
Во сне мне стало неуютно и страшно, мы убегали от Потапа в лес, и там я вновь и вновь рассказывала Даниэлю, как получилось то, что получилось. Подыскивала объяснения, оправдания, плакала и даже клялась, что больше никогда-никогда…
— Не плачь, не надо, — говорил Даниэль во сне.
— Не надо, не плачь, — сказал Даниэль, — скажи лучше, тебе не противна мысль о том, что у тебя больше не будет других мужчин?
— А ты поверишь?
— Нет.
— У меня никогда не будет другого мужчины.
— Пока смерть не разлучит нас.
— Пока смерть не разлучит нас.
Смерть.
Я помнила, что не включала телевизор, и поэтому не раскрывала глаза, соображая, как мне себя вести. Но голос комментатора звучал как–то необычно, и я стала прислушиваться. Широко раскрыла глаза, села на постели, этого было слишком много для меня, да и для Даниэля тоже: мы взялись за руки, как малые дети, и глядели на пассажирские самолёты, которые врезаются в башни-близнецы Манхэттена. Я понимала, что для него это все равно, что для меня, допустим, бомбардировка Полесска.
— Ты понимаешь что–нибудь? — спросили мы друг друга почти одновременно.
— У тебя там работает кто–то из друзей или семьи? — спросила я.
— Близких там нет, — покачал головой Даниэль, — но пару-тройку людей оттуда знаю. Надеюсь, они опоздали на работу — пробки у нас жуткие, а случилось это довольно рано. Отец позвонил мне как раз из пробки, стоящей перед тоннелем из Джерси, он, похоже, так и не откроется сегодня, его магазин милях в четырех от Всемирного Торгового Центра. Похоже, пострадали в большинстве люди из охраны и уборщики.
— Число жертв растет, — сказала я. — Вряд ли там были одни мойщики окон и полотёры.
— Вот и начался двадцать первый век, — сказал Даниэль. — Нам довелось увидеть, как происходит история.
— Лучше бы это был фильм, — сказала я.
— Такого не придумал бы ни один сценарист.
— Эти всегда опаздывают, — согласилась я. — Как получилось, что ты не улетел, как планировалось по сценарию?
— Вспомнил, что забыл сказать тебе «Доброе утро».
— Уже два часа дня. Скажи мне «Добрый день».
— Но день вовсе не добрый.
— Тогда скажи, что любишь меня, и будешь любить, несмотря ни на что.
— Люблю тебя и еще я задыхаюсь, когда тебя рядом нет.
— Я ужасно выгляжу?
— Ты выглядишь, как сонный маленький олень. Ты знаешь сказку про оленёнка Бемби?
— Конечно, любимый. Помню, я в детстве плакала, когда мать Бемби пожертвовала собой, чтобы спасти его.
— А почему ты сейчас плачешь?
— Потому что слишком много счастья для меня одной. Никогда еще его не было так много. Хотя и глупо это всё, — я махнула рукой в сторону телевизора, — и то, что я чувствую. Пуритане назвали бы недопустимым такое поведение.
Даниэль промолчал. На экране появился президент России, чётко и энергично произнося правильные слова.
— Ну вот, видишь, — сказала я, постаравшись вложить в голос толику энтузиазма, — мы в этом деле вместе с Западом.
— Анна, в политике ничего не говорится и не делается до конца искренне.
— Я не Анна, — сказала я. — Моё настоящее имя София, а те, кто любит меня, обычно зовут меня Соней или Сонечкой.
— Сонья, Сонья, — Даниэль повернулся ко мне, будто бы пробуя моё имя на вкус, катая его между языком и зубами, как виноградную косточку. — Сколько в тебе еще загадок?
— Найдётся ли женщина, которая ответит на этот вопрос, что ни одной? — засмеялась я.
— Ты сильна в риторике, Бемби.
— Можешь звать меня и Бемби, мне нравится, — разрешила я.
— Федеральное авиационное управление перенаправляет все трансатлантические рейсы в Канаду, — повторил Даниэль вслед за комментатором. — Боюсь, мы не попадем в Штаты еще несколько дней.
— В Штаты мы не попадём еще довольно долго, — сказала я, — хотя бы потому, что здесь я под чужой фамилией и по фальшивому паспорту. Никто не откроет мне визу.
На Даниэля жалко было смотреть. Я обняла его и некоторое время мы не разговаривали, а заговорили уже, когда обрушилась южная башня ВТЦ, погребая под собой людей, застрявших на этажах здания и тех, кто спешил к ним на помощь — пожарных и полицейских.
— Мой папа тоже был пожарным, — сказала я, — он тушил электростанцию в Чернобыле и погиб от радиации, точнее, от лейкемии ровно десять лет назад. Это уже по-настоящему.
Читать дальше