Леонид Якубович - По чуть-чуть…

Дед бы, конечно, убил бы её через месяц, но бабушке страшно повезло. Началась война. Дед был медиком, и его отправили на фронт с санитарным поездом. И бабушка поехала вместе с ним. Во-первых, кроме него ей не с кем было поговорить, а во-вторых, соседи сказали, что, если она не уедет с дедом, они сами уедут с ним, вместо неё.

Вместе с санитарным поездом дед мотался на фронт и с фронта, и даже получил медаль «За усердие». То ли за то, что хорошо исполнял свой долг, но, скорее всего, за то, что он ухитрился два года прожить с моей бабушкой в одном купе. Вероятно, поняв, что он либо застрелится, либо сойдет с ума, дед отправил жену на кухню, помогать кашеварам.

Бабка, очевидно, так бы и утонула в грязной посуде и в картофельной шелухе, но старик повар, который по случаю оказался в этом санитарном поезде, взял её к себе подмастерьем. Всё-таки жена врача. И за два года обучил её великому кулинарному искусству.

О, это был не просто повар. Этот старик, оказалось, когда-то был поваром у князей Юсуповых. Почему он от них ушёл и, как он попал в санитарный поезд, загадка, но факт остаётся фактом. То, чему он её научил, не найти ни в каких кулинарных справочниках. На кухне она творила чудеса. Запахи стояли такие, что соседи по коммуналке падали в обморок, а те, что жили на других этажах, сходились у дверей её квартиры, чтобы понюхать хотя бы замочную скважину.

По воскресеньям мы всей семьей: папа, мама и я, приезжали с Земляного вала к ней на Нижнюю улицу на обед. Лично я ждал этого всю неделю. Отец тоже. Мать делала вид, что ей всё равно, но в тайне записывала в тетрадочку все бабкины рецепты. Без всякой, между прочим, пользы. Готовить мать не умела никогда, даже яичницу. Она вообще ничего не умела делать.

Мать, как она говорила, всю жизнь проработала в органах. Она была гинекологом. Она была очень хорошим гинекологом, и пациентки её прямо обожали. Но дома она не умела ничего. Однажды в шестом классе меня назначили на роль шута в школьном спектакле. Это была «Двенадцатая ночь» по Шекспиру. И родителям было велено сшить нам костюмы. Мать пошла в магазин «Ткани» и купила два совершенно одинаковых куска материи – синей и красной. И села шить мне костюм. Из красной материи вышла одна штанина, один рукав, пол куртки, шутовской колпак и две варежки. И еще осталось. Синей хватило на одну штанину и всё. Повторяю, было два одинаковых куска материи. Как у неё это получилось, загадка.

Всё, что не касалось её работы, у неё не получалось вообще.

Но отец терпел, потому что очень её любил. Моя жена тоже не умеет готовить, но я её тоже люблю. С этим ничего уже нельзя поделать. Такая у нас семейная традиция. Среди сотен тысяч, выбрать одну, именно ту, которая ни черта не умеет делать на кухне, жениться на ней, и потом самому научиться готовить, чтобы не умереть с голода.

В результате, бабушка Полина Савельевна стала прямо-таки королевой салатов и подливок. Она умела всё. Она готовила фаршированную щуку, предварительно сняв «чулок» с рыбы, каким-то немыслимым способом, вкус от которой сохранялся во рту дня три. От её кисло-сладкого мяса мы с отцом исходили слюной еще по дороге к ней в метро. Она жарила пирожки на плите и в духовке, и они оставались свежими неделями. Никогда, ни до, ни после я не ел такого форшмака, как у неё. Он был обязательно с антоновкой и ещё с чем-то, чего я не знал тогда, не знаю и сейчас. Она готовила умопомрачительные наливки и настаивала на спирту лимонные и апельсиновые корочки, перемычки грецких орехов, облепиху, мяту, вишню, калину, клюкву и ещё бог весть что. Её котлеты должны были сразу передаваться в Интерпол, если бы мы их не съедали до этого. На её котлетах нужно было бы учить пограничных собак. Это были не котлеты, это были наркотики. И все, кто их хоть однажды попробовал, становились на всю оставшуюся жизнь котлетными наркоманами!

У неё была ещё потрясающая способность мгновенно приходить в себя. Она прибегала после суточного дежурства домой, ещё в дверях сбрасывала пальто и ботики, падала на кровать и моментально засыпала. Ровно на двадцать минут. Через двадцать минут она вскакивала, как ни в чём не бывало, и мчалась на кухню.

Она научила меня всему, что умела сама, кроме теста. Это было выше её сил. Глядя, как я мечусь по кухне весь заляпанный с головы до ног, она теряла свою вставную челюсть, падала в обморок от хохота и говорила, что не может спать. Как только она закрывала глаза, перед ней тут же возникал я, почему-то, в образе Шолом-Алейхема из слоёного теста.