Томас Лер - 42

Белая птица парит передо мной примерно на уровне груди. Она неподвижна, будто вплавлена в медовый воздух, который пересекают тонкие тени ветвей, словно мраморные прожилки. Перехватывает дыхание, ибо моментально осознаешь: в мире стряслось немыслимое, о чем раньше и подумать было невозможно, и как громом поражает догадка: чтобы выжить, надо застыть. Было время, мы завидовали спящим красавицам и красавцам (все лучше, чем панические дыхательные рефлексы). Чайка спокойно летит мне прямо в грудь. Мне уже давно наскучили эффектные фокусы такого рода. Но сегодня я взволнованно выбрасываю вперед руку, как некогда мадам Дену, рыжеволосая шестидесятилетняя дама со звенящими золотыми браслетами, моя соседка в ЦЕРНовском автобусе на подъезде к Пункту № 8. Недавний покой и почтенная эквилибристика распахнутых крыл мгновенно сменились визгливым взрывом всклокоченных перьев. Чего еще ждать, если вы схватили на лету крупную птицу? Самооборона длится не дольше одного удара сердца. Ни один волос не выбился из аккуратной прически мадам Дену, а чайка уже лежала на земле. Тоже самое происходит и с птицей, попавшейся мне навстречу, однако я ловлю ее, прежде чем она потеряет свою энергию, и мягко опускаю на землю, точно воздушного змея. Ее тепло, блестящие черные глаза, разинутый желтый клюв. Она не мертва. Мы не убиваем, а пробуждаем. Творцы сумеречного беспомощного мира. Мою Азию в фиолетовой шляпке отделяет от меня уже день пути. Пять озер лежат между Цюрихским и Женевским, пять впаянных в горный ландшафт увеличительных стекол с острыми краями — где горит полдень, грозясь выпарить воду до самого дна.

Пункт № 8, Матеньен. Прошли годы нашей единственной секунды — но вот она, точка невозвращения. Единственный шанс. Наихудшая из возможных ошибок. Пока еще мадам Дену не поймала свою птицу, пока еще второй ЦЕРНовский автобус катится по бетонированной дорожке. Я столь часто возвращался туда в воспоминаниях, что это место знакомо мне так же хорошо, как наша с Карин улица. Широкая автостоянка, большие, похожие на ангары здания, высокие заборы, все серое и отталкивающе военное. Два черных лимузина для Тийе и его свиты, тоже черные штатские машины охраны, мотоциклы полицейского эскорта с солнечными бликами на хроме. Бентам из Глазго пасует камешком Хэрриету, который не сразу распознает вид спорта. Марсель, девятилетний сын Тийе, ожесточенно роется в карманах шорт, а его старшая сестра Ирен уже спустилась в шахту. Мы пока ждем, чайка мадам Дену еще парит высоко над нами, ей видны взлетные полосы аэропорта Куантрен или, по крайней мере, несколько ангаров Пункта № 8 — например, гигантский серый кубик «Лего» с пятью трубами справа от парковки и непропорционально разросшийся цилиндрический замок слева, с прорезью на крыше и непомерным иллюминатором почти во всю торцевую стену, а под ним в недрах земли нас ожидает ДЕЛФИ, которому и посвящен наш последний визит перед обедом (последняя поездка, последний вздох). «Детектор есть детектор». Шпербер направляется к стеклянным дверям, вытирая шею красным платком, похожим на вырванный орган. В вельветовых штанах и клетчатой рубашке, на голову выше окружающих его физиков, журналистов, представителей «группы ДЕЛФИ», он кажется незваным гостем на свадебной вечеринке, которая, в свою очередь, заплутала на бетонной площадке для военных учений. Хочется выставить себя в воспоминаниях дураком. Чтобы сопротивляться панике, липнущей к последним взглядам. Нам было скучно. Вместе с Анной и Борисом мы вроде бы передумали спускаться. Да и Шпербер признавался потом, что якобы хотел улизнуть, так как с прибытием «вельможи», Тийе, стало ясно, что главной темой будут деньги, которые ЦЕРН (Общество Цинизма, Ереси, Рвения и Неистовства) хочет выцыганить у общественности для расширения проекта.

В лифте помещалось не более одиннадцати человек. Чтобы опустить всех нас в пещеру к ДЕЛФИ, на 105 метров в глубь юрской породы, требовалось шесть пятидесятисекундных поездок. Йорг Рулов протягивает металлическую шкатулку, в которую посетители обычно сдают часы, опасаясь вредного воздействия восьмидесятитонного магнита ДЕЛФИ. К моим тогдашним часам (я давно уже ношу модели в сотни и тысячи раз дороже), примостившимся поверх «Ролекса» между двух японских хронометров, юркнули часики с белым кожаным ремешком, еще хранящим тепло Анны, поверх них с запястья мадам Дену сползла грациозная золотая гусеница — овальный циферблат знатокам вроде нас сразу выдает женевского мастера начала XX века, — затем свалилась безобразная бойскаутская электроника (11:25), и все это увенчали шперберовские карманные часы с серебряной цепочкой. Римский математик Берини рассказывал потом, что процесс сдачи и раздачи часов напомнил ему о способе подсчета убитых в древности. Перед началом сражения каждый воин клал камень в определенную кучу. Так и видишь, как дрожащие, окровавленные, пыльные руки легионеров расхватывают эти камни вечером после бойни. Наши руки.