Томас Лер - 42

МЮНХЕН 3767 12:55. Карин там нет, вне зависимости от того, вертятся ли еще фигурки башенных часов на Ратуше. Когда я направился в Цюрих, она собиралась на Балтийское море с подругой.

— Поедем куда глаза глядят, — сказала. — На Рюген, на Узедом, может, в Польшу.

УЗЕДОМ 0000 12:47.

Борис и Анна тоже вошли в здание аэропорта — еще не такие усталые и потрепанные, как сейчас, пять лет и три секунды спустя, — и, обгоняя удивление и мнимую сенсацию следующих минут, а также вопреки невероятному напряжению, с каким среди сотни одеревеневших пассажиров гигантского кубика синтетической смолы под большепролетной крышей мы не переставая выискивали движущиеся признаки жизни, мне, в моей непочтительной и сумасшедшей эгоцентричности, стало ясно, что я дважды потерял любовь и Анна отнята у меня так же безжалостно, как Карин, хотя она мягко касается моего плеча, прямо сейчас.

Дайсукэ расплакался при виде маленькой японской девочки, привставшей на носочках. Она вытянулась перед окошком кассы рядом с улыбающейся замороженной мамой с красными якорями лаковых сумок через плечо. Неподвижные створные линии голов в залах прилета и отлета. Беспорядочное нагромождение манекенов в нарядах летней коллекции и костюмах для путешествий — работа нерадивых декораторов — в магазинах и ресторанах. Легкий ужин (18:49 — 18:54 по часам на наших запястьях) на ходу. Второй уровень, первый уровень. Теперь гарантирована защита от нескромных взглядов около писсуара. Заглянув в магазинчик на предмет беспошлинного времени, я пошел с Пэтти Доусон и Шпербером, сопящим по-гиппопотамьему, к конференц-залу «Скайком», как вдруг мы столкнулись с жестким, шоковым воплощением наших надежд: от барной стойки, у которой Весьма-Важничающие-Персоны чинно попивали кофе и томатный сок, отделилась изящная женская фигура, за ней — мужчина, один, второй, и вот трое вышли из картины, по-настоящему свободно, со сладостной, фантастической для третьего дня застоя способностью делать шаг за шагом. Лазурного цвета платье с открытыми плечами шло к черным блестящим волосам. У женщины был переутомленный и истеричный вид, а строгие очки, глаза-пуговки, узкий рот и чуть наезжающие друг на друга верхние резцы делали ее похожей на мышку, вечно вторую ученицу, которая наконец-то, в 38 лет, сорвала большой куш, осознав свое интеллектуальное превосходство. Даже Пэтти понадобились несколько наших секунд, чтобы разглядеть радостно устремившихся к нам спутников женщины и понять, что перед нами Софи Лапьер и журналисты, оставшиеся при ней на Пункте № 8.

Решение Лапьер, Карстмайера и Гутсранда направиться прямиком в Женеву, минуя ЦЕРН, поскольку на Пункте № 8 они не наблюдали и не достигали никаких изменений, вызвало общее удивление. Однако даже Мендекер не решился их критиковать. В белой рубашке с закатанными рукавами, с ослабленным галстуком и помятыми лицом и костюмом он чаще всего держался во главе отряда, как директор школы, у которого на затянувшейся экскурсии отбились от рук автобусы, умерли двое учеников и вышли из строя тысячи часов и прохожих. У главного входа в здание аэропорта, соблюдая хроноэтически корректную дистанцию до публики, мы решили разделиться на небольшие группы, чтобы не выводить больше из себя велосипедистов, спешащих пешеходов, фото-скейтбордистов и даже автомобилистов (которые при осаде нами машины неожиданно тыкались лицами в стекло, походя на аквариумных рыбок в ожидании корма).

Случай, сведший под навесом ресторана в последнюю настоящую ночь Анну с Борисом, Шпербера, Дай-сукэ, Дюрэтуаля и меня, по-прежнему удерживал нас вместе. Мы шли парами, на таком расстоянии, что слышали только собеседника. Мало-помалу мы привыкли к важнейшим особенностям изоляции, к тому, что мы заключены и накрепко завинчены внутри невидимого скафандра или водолазного костюма, легкого как воздух и наипрочнейшего, так что в его оболочке застревают пистолетные пули, словно их бросили в желатин. На этот эксперимент хватило мужества опять-таки у Хэрриета, еще на нашем двадцатом часу, когда после серии опытов он убедился, что внутри хроносферы можно бросать любые предметы и она не становится объемным резонатором для рикошета. Затрудняюсь сказать, что было написано на его лице, когда он вернул пистолет телохранителю Мёллеру: затаенное удовлетворение или же сдержанное разочарование. А может, положить конец безумию, самовольно вырвав себя из воздушного стеклоблока? Мы не говорим о худощавом приветливом журналисте из Страсбурга (номер 48, Матье Сильван) и его тихом эксперименте во вторую ЦЕРНовскую ночь, который заключался в прыжке с верхнего этажа того здания, где большинство из нас вновь пытались уснуть. Никто не слышал удара тела о парковку. И без врачебного освидетельствования мы безошибочно определили смерть (или нечто, как две капли воды похожее на нее в наших временных широтах), но все же не решились его похоронить, а положили на стол кабинета. Вторая горизонтальная линия в «Перечне Шпербера».