Томас Лер - 42

Внутри нам все как будто знакомо. Заключенные черного гранита, мы вращаемся беспрепятственно, словно во сне, как эмбрион в околоплодной жидкости ада, но это уже расплавленная сталь, ртуть и вновь зеркальный калейдоскоп зеркального калейдоскопа. И есть конец, в точно определенном месте, куда мы падаем или летим сквозь новые и старые образы, знакомые или подлежащие сохранению в лабиринтах наших надломленных, спрутообразных воспоминаний. Рука Анны скользит по одеялу, по телу мужа, его плечу, шее, голове, и наконец дуло пистолета касается его виска, затем наши розовые медовые месяцы, чуть омраченные дождем костных осколков, в Женеве, в Цюрихе, в Амстердаме, при попытке обезвредить собственную мину Шпербер взлетает на воздух у ворот Шильонского замка, Тийе, впервые обгоняя своего телохранителя, расстреливает Мёллера, Катарина убегает с Торгау, однако в некий взрывной полдень их застигает врасплох «Спящая Красавица». У всего случившегося есть клоны, двойники и дюженники, в бешеном внутреннем оживлении моего времени, которое все приближается обратными фазами, подобно полету ортопеда из смерти через Соборную площадь на подоконник гостиничного номера, где я обнимаю сидящую обнаженную фигуру Карин, чувствую, как каштановые, пахнущие спермой и чужим одеколоном волосы касаются моей щеки, а сжимавшиеся при виде меня, но теперь вновь открытые полнокровные губы — моего рта, и опускаюсь с ней на постель ее измены, одно из множества женских тел, боже мой, но я спокойно лежу рядом, как еще недавно лежал рядом с Анной, где-то в соседнем зеркальном кабинете гранитного шара, ортопед, покачнувшись, падает вперед, на гостиничное ковровое покрытие, а я несу Карин на руках и бросаю, голую, на ложе апельсиновых шкурок и стеклянных осколков, в мусорный бак на колесах, у которого отщелкиваю тормоз в преддверье грядущих ИНТЕР-МИНАЦИЙ, но и нежно, с педантичностью скульптора укладываю ее на красный бархат пустой витрины в Уффици, где она может очнуться одушевленным произведением искусства. Фазы встают с ног на голову, перчаткой выворачиваются наизнанку ФАНАТИЗМ ДЕПРЕССИЯ НАДРУГАТЕЛЬСТВО с пистолетами наготове мы пересекаем Гриндельвальд, три шале мастера Хаями раскрывают нам свои круги извращения, в ледяном музее подпрыгивает сторож японского храма, оказываясь настоящим Дайсукэ, который забрался в собственный клон, и, ликуя, ОРИЕНТИРОВАНИЕ несется навстречу бесснежному, дышащему миру. Тела моих жертв бросаются на меня, все, вплоть до более прекрасной копии Карин с лозаннской платформы, которая обливает мои бедра кофейным кипятком, и графини, которая связывает мне руки поясом своего купального халата. Возвращение ШОКА ждет меня в центре моего шара, моей темницы — новый шар, затуманенный, в пелене, но уже брезжит, уже намечается просвет, и кое-где уже угадывается стеклянная прозрачная оболочка, которая одновременно отражает и пропускает взгляд, а за ней — некое подвижное ядро, вырастающее внутреннее пространство, которое, кажется, превосходит размерами сам черный шар, хотя и находится внутри него, следовательно, или я уменьшаюсь, или все вокруг раздувается и вытягивается, стеклянная поверхность меня перерастает, удлиняется, набухает, изгибается, становясь то ли гранью непомерной ледяной глыбы, то ли прозрачной оградой зверинца, она притягивает меня самым пленительным зрелищем на свете, и я, как ребенок, со жгучим томлением вжимаю лицо в витрину: движение, беспокойство, жизнь, вибрация, шепоты, потоки, шум, пульсация повсюду, куда ни бросишь взгляд, в каждом уголке, в каждой клетке пространства. Там исполнилось то, на что мы надеялись безвременные месяцы и годы: стрела времени пронзила каждый атом. Я теперь внутри этого зверинца, хотя мое тело по-прежнему жмется к прозрачной ограде. Все наши надежды исполнены; экзотические растения, ажурные лианы, крадущиеся тигры, крикливые попугаи, которые лишь предугадываются на той стороне, мелькая в калейдоскопе, — это все мы. Вдруг — молниеносно вырастающие коридоры, кинопроекции на стенах, чьи-то спины, наши спины, людская дуга на Пункте № 8 вдоль линии СЕЙЧАС, пересечь которую неотвратимо легко, и вот мы садимся в автобусы, которые чайка мадам Дену может обозреть сверху. Спускаемся к братьям ДЕЛФИ — АЛЕФу и ОПАЛу — словно ничего не случилось. Заново и наконец-таки погружаемся в шелестящую летнюю ночь светящихся красок в Женеве, где я со Шпербером, Дайсукэ, Анри Дюрэтуалем, Борисом и Анной сижу за столиком под открытым небом. Поезд везет меня сквозь день в утренние Цюрих и Мюнхен, в квартиру, где я в ярости ликвидировал все мои и напоминающие обо мне вещи и куда теперь возвращаюсь к совершенно привычному интерьеру; попрощавшись с Карин, мы идем на кухню, где на столе — путеводитель по Мекленбургу и побережью Балтийского моря. Наши годы проскальзывают, как в песочных часах, оканчиваясь болью в нижнем коренном зубе (моляр 36), которая исчезает, когда надо мной склоняется Карин в белом халате и синих перчатках, мягкая и безукоризненно чистая, энергичная и податливая, солнце в ее волосах, изгиб скул, разделенных бледно-зеленой повязкой, стрелообразный наконечник бура, взвывающий, пока меня пронизывает взгляд ее нежных глаз. Парижские дни, месяцы с моей недалекой газелью Кристин. Однажды я видел умирающего голубя на ступенях около Сен-Сюльпис и старушку, которая добила его камнем и положила в свою сумочку. Черно-белые, на шершавой газетной бумаге, смятые в жуткую гармошку среди автомобильного металла, покореженного хрома, распотрошенных сидений, вырванных электрических кабелей последние фотографические останки моих родителей, два белых овальных пятна, их ветровки, как души в грубом растре. Мама провожает меня, сейчас осень, начало октября, новый ранец противно давит на спину, упали первые каштаны, еще в зеленой, похожей на кистень оболочке, из которой я их аккуратно выдавливаю, пластыри на моих пальцах серые и волокнистые. Среди переливающейся красным, оранжевым, айвово-желтым листвы замечаю странный предмет, мячик, кажется мне вначале, но это стеклянный шарик. Когда я наклоняюсь, происходит бесконечно много, теперь он — целая планета, и мир в полном порядке.