Кейт Мортон - Далекие часы

Я вернула крышку на место. Внезапно мне захотелось поскорее вынести письма из клуба. Им было не место среди грохота и скрежета — неотредактированным мыслям и мечтам давно исчезнувшей маленькой девочки, той самой, которая бродила со мной по коридорам Майлдерхерста, которую я надеялась со временем получше узнать. Когда принесли коктейльные соломинки с фаллическими насадками, я извинилась и ретировалась вместе с письмами.

Когда я вернулась, в доме было темным-темно. Я на цыпочках прокралась наверх, опасаясь потревожить спящего владельца колокольчика. Лампа тускло мерцала на столе; дом издавал странные ночные звуки. Я присела на кровать с обувной коробкой на коленях; полагаю, именно в этот момент я могла поступить иначе. Я находилась на развилке и могла пойти по любому пути. После недолгих сомнений я подняла крышку и вынула конверты. Пролистывая письма, я заметила, что они упорядочены по датам.

Мне на колени выпала фотография: две девушки улыбались в камеру. В младшей, темненькой, я узнала мать: серьезные карие глаза, костлявые локти, волосы подрезаны коротко, практично, как любила моя бабушка. Девушка постарше была блондинкой с длинными волосами. Юнипер Блайт, разумеется. Я помнила ее по книге, купленной в деревне Майлдерхерст; ребенок с сияющими глазами вырос. В приступе решимости я спрятала фотографию и письма обратно в коробку, все, кроме первого, которое развернула. Бумага была такой тонкой, что перо оставило на ней царапины, которые я чувствовала кончиками пальцев. Послание было датировано шестым сентября 1939 года; аккуратные буквы и цифры стояли в правом верхнем углу.

Дорогие мама и папа, — было выведено размашистым округлым почерком, — я очень-очень скучаю по вам обоим. А вы скучаете по мне? Я теперь живу в деревне, здесь все иначе. Например, здесь есть коровы; вы знаете, что они и правда говорят «му»? Очень громко. Я чуть штаны не потеряла, когда впервые услышала.

Я живу в замке, самом настоящем, но он выглядит не так, как вы, наверное, представляете. У него нет подъемного моста, зато есть башня, три сестры и старик, которого я ни разу не видела. Я знаю о нем только со слов сестер. Они зовут его папой, и он пишет книги. Настоящие книги, как в библиотеке. Младшую сестру зовут Юнипер, ей семнадцать лет, она очень хорошенькая, с большими глазами. Это она взяла меня в Майлдерхерст. Кстати, вам известно, из чего делают джин? Из ягод можжевельника! [33] Юнипер переводится с английского как «можжевельник».

Еще здесь есть телефон, так что, если у вас будет время и миссис Уотерман из магазина разрешит…

Я достигла конца первой страницы, но перелистывать не торопилась. Я сидела неподвижно, как будто очень внимательно к чему-то прислушивалась. Полагаю, так и было; ведь голос маленькой девочки выплыл из коробки и эхом гулял по сумрачной комнате. «Я теперь живу в деревне… они зовут его папой… есть башня и три сестры…» С письмами всегда так. Беседы уносятся ветром сразу после того, как смолкнет последний звук, а написанные слова остаются. Эти письма — маленькие путешественники во времени; пятьдесят лет они терпеливо лежали в коробке в ожидании, пока я найду их.

Фары машины на улице пробились полосками света сквозь занавески; блестки заскользили по потолку. И вновь тишина и полумрак. Я перевернула страницу и продолжила чтение; мне все сильнее сдавливало грудь, как будто нечто теплое и твердое пыталось вырваться на волю. Ощущение немного напоминало облегчение и, как ни странно, утоление загадочной тоски. Это звучит как полная бессмыслица, но голос девочки был настолько родным, что чтение ее писем немного напоминало встречу со старым другом. Другом, которого я знала с давних пор…

Мередит ни разу не видела отца плачущим. Папы никогда не плачут, по крайней мере, ее папа (и на самом деле он не плакал, хотя в глазах у него стояли слезы), вот по этим слезам она и поняла, что слова взрослых — ложь, что никакое это не приключение и закончится оно не скоро. Что этот поезд увезет их из Лондона, и все изменится. При виде содрогающихся больших, квадратных плеч папы, странно перекошенного мужественного лица, губ, сжатых в тонкую линию, ей хотелось зареветь так же громко, как ревет ребенок миссис Пол, когда его пора покормить. Но она не заплакала, просто не могла, пока Рита сидела рядом и выжидала очередного повода ее ущипнуть. Вместо этого Мередит подняла руку, папа сделал то же самое, и тогда она притворилась, будто ее кто-то окликнул, и обернулась, так что ей больше не надо было на него смотреть, и они оба могли перестать быть такими ужасно мужественными.