Джон Грин - Бумажные города

Это была та самая надежда, о которой говорила доктор Холден — трава была метафорой надежды. Но и это еще не все, вот он продолжает:

То есть получается, что трава — это еще и метафора благодати Божьей или вроде того…

И еще там же:

Может быть, трава — это еще и метафора нашего равенства и взаимосвязи всех людей, как и говорила доктор Холден. И вот что еще он говорит о траве:

Так что трава — это еще и смерть, она ведь вырастает из наших, закопанных в землю, тел. Трава оказалась одновременно очень многим, и меня это ошеломило. Она — метафора и жизни, и смерти, и равенства, и взаимосвязи, и детей, и Бога, и надежды.

Мне не удавалось понять, какая из этих идей была в стихотворении основной, хотя, может, таковой не являлась ни одна из них. Но, размышляя о траве, о том, сколько всего в ней можно увидеть, я задумался о том, как я смотрел на Марго и чего недосмотрел. А смотреть на нее можно было очень по-разному. Раньше я фокусировался на том, что с ней стало, но теперь, пытаясь осознать всю многогранность травы и вдыхая аромат Марго с одеяльца, я понял, что главный вопрос заключается в том, кого я разыскиваю. Если ответ на вопрос: «Что такое трава?» — оказался таким сложным, думал я, то и ответ на вопрос: «Кто такая Марго Рот Шпигельман?» — окажется не проще. Как и в любой метафоре, непостижимой из-за своей многогранности, в том, что она мне оставила, был огромный простор для бесконечных фантазий, для бесчисленного множества Марго.

Мне надо было как-то сузить эту неизведанность Марго, и я подумал, что здесь наверняка есть что-то, что я как-то неправильно трактовал или вообще не увидел. Мне хотелось сорвать крышу, чтобы увидеть все сразу, а не только то, что попадает в узкий луч фонаря. Я отложил одеяльце Марго в сторону и закричал: «Я тут непременно что-нибудь найду!»

Я снова осмотрел столы в офисе, но, по-моему, все указывало на то, что она сама сидела только там, где на календаре был июнь и где я нашел ее лак для ногтей.

Нырнув в Нору Тролля, я снова вышел в библиотеку, снова пошел вдоль заброшенных металлических полок. Я искал участки без пыли, чтобы понять, что Марго тут делала, но ни одного не нашел. А потом луч моего фонаря случайно наткнулся на какой-то предмет на самом верху полки, находившейся в углу около заколоченного фанерой окна. Это был корешок книги.

Книга оказалась путеводителем «По дорогам Америки» издания 1998 года, то есть она появилась здесь после того, как торговый центр забросили. Я зажал фонарь между шеей и плечом и принялся листать книгу. Там описывались сотни интереснейших туристических мест, от городка Дарвина, Миннесота, с самым большим на свете веревочным клубком, до Омахи, Небраска, с самым большим шаром из марок. Кто-то загнул уголки нескольких страниц, между которыми не прослеживалось очевидной связи. Книга была не слишком пыльной. Может, «Морской Мир» являлся лишь первым пунктом в ее безумной программе аттракционов. Да. Вот это казалось похожим на правду. Это было вполне в ее духе. Она каким-то образом разузнала об этом торговом центре, провела тут пару дней, собираясь в путешествие, а потом двинулась в путь. Я вполне мог себе представить, как Марго гоняет по туристическим местам подобно шарику в пинболе. В свете последних лучей предзакатного солнца я нашел на верхних полках еще несколько книг: «Краткий путеводитель по Непалу», «Интереснейшие места Канады», «По Америке на машине», «Путеводитель Фоудор'с по Багамам», «Поехали в Бутан». Между этими книгами я никакой связи не увидел, кроме того, что все они — для путешественников и изданы после того, как это место забросили. Зажав фонарь под подбородком, я собрал все книги в стопку и потащил их в пустую комнату, которую уже начал считать спальней.

В общем, получилось, что я действительно провел выпускной с Марго — только не так, как мечтал. Вместо того чтобы ворваться с ней в праздничный зал, я сидел на свернутом ковре, накрыв колени ее жалким одеяльцем, то читая путеводители при свете фонаря, то выключая его и слушая стрекот окруживших меня цикад.