Рейчел Кинг - Сорочья усадьба

— Вас это устраивает, мадам?

Он закончил рисовать, поднял голову и посмотрел ей в глаза. Она бросает взгляд на ногу, на которой все еще покоятся его лапы. Черная бабочка выглядит очень красиво; будто этот человек и сам специалист по бабочкам и зарисовал свое последнее приобретение.

Она кивает.

— Ну, тогда мы начнем.

Генри подвигает стоящий неподалеку стул и усаживается рядом с ней. Берет ее за руку. Старается успокоить, утешить, но она чувствует, что пальцы его напряжены: он очень за нее волнуется. Сжимает ей руку так, что становится даже больно.

— Не надо, милый, — говорит она, освобождает ладонь и треплет его по руке.

Макдональд выкладывает в ряд свои иголки и берет одну из них. Окунает в крошечную чернильницу.

— Вы готовы? — спрашивает он.

Дора кивает и делает глубокий вдох. Совсем не так она представляла это себе; впрочем, откуда ей знать, как делаются татуировки? Иногда ей снилось, что эту работу выполняет человек в изящном фраке с цепочкой карманных часов и в нарукавниках. А порой просыпалась в холодном поту: во сне какие-то похотливые матросы валили ее на землю и явно не бабочку хотели запечатлеть на ней, а сделать что-то совсем другое. Она все еще ощущала на себе их жесткие пальцы, крепко вцепившиеся ей в руки и в ноги, и жгучую боль иголок, словно ее клеймили каленым железом.

А здесь все иначе: она сидит в кресле, а рядом трудится этот странный человек, такой на вид грубый и неотесанный, такой пугающе огромный, но весьма учтивый и мягкий, и руки у него чистые.

Она воображала, что на коже останутся глубокие раны, что он станет грубо втыкать и царапать иголкой по телу, как пером по бумаге. А он только легонько втыкает иголку в кожу, укол за уколом, раз, раз, раз. Уколы похожи на горячие укусы пчелки. И совсем не так больно, как она себе представляла.

Он останавливается, вытирает лишние чернила и снова окунает иголку в чернильницу.

Дора сидит, затаив дыхание, потом с облегчением вздыхает и смотрит на Генри.

— И совсем не так больно, как я думала, — говорит она.

Он снова берет ее за руку, на этот раз нежно; впрочем, она чувствует, как повлажнела его ладонь.

— Ну, вот и хорошо, любимая, — говорит Генри.

Однако, по мере того, как увеличивается площадь исполненной татуировки, поначалу слабая боль не уменьшается, но, напротив, растет. Видно теперь, когда Макдональд вытирает чернила, что нога в этом месте покраснела и налилась кровью. Но если не пытаться не замечать боли, а наоборот, сосредоточиться на ней, она становится похожей на жар, на ощущение, будто на ногу ей положили тяжелый, горячий предмет; усилием воли ей удается притупить это чувство. Ведь это столь малая плата, зато каков результат! С ней теперь будет любимая бабочка, которая еще более крепкими узами свяжет ее с мужем. Она вспоминает о первой с ним ночи, о том, как она провела рукой по его обнаженному телу и как он ответил на это прикосновение. Дора уже видит, как он гладит ей бедра, и рука его задерживается и ласкает хрупкие крылья бабочки. Нет, ни на мгновение она не пожалеет о том, что сделала.

Прошло полчаса, как отбыли непрошеные гости, я безуспешно пыталась уснуть, и вдруг зазвонил телефон. Старинный механический звонок аппарата, стоящего внизу, трезвонил на весь дом, и ему вторил более современный, электронный звонок из дедушкиной спальни. Он звенел мрачно и раздражительно, звенел и звенел, а я представляла себе две пустые одиночные кровати, между ними аппарат, и никого, чтобы взять трубку. Я лежала и считала: пять раз прозвенел, десять, двадцать… пока звонки не умолкли.

Трубку снимать я не собиралась; не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что звонит один из родственников, чтобы отругать меня за архитектора. Пусть трезвонят, думала я. Не стану отвечать, и все. В конце концов я успокоилась и заснула. Мне приснился какой-то насыщенный событиями сон, но, проснувшись, вспомнить я ничего не смогла. Что-то такое мелькало в голове, но ничего конкретного, словно кто-то в другом конце дома играл на фортепьяно, но вместо цельной мелодии доносились только отрывочные звуки.

Весь день, вытянув ноги к обогревателю, я работала. Сама изумилась своей работоспособности. К вечеру, однако, почувствовала некоторую усталость. День выдался тихий, и после суток непогоды это было особенно жутковато; лишь издалека, с фермы, доносились какие-то звуки: лай собаки, блеянье овец, шум мотора, но это лишь подчеркивало мертвую тишину в доме. Шум речного потока снова затих, даже солнце выглянуло и светило на небе почти весь день. Но, сидя за письменным столом, я не могла избавиться от чувства, что в атмосфере дома произошли перемены. Сорочья усадьба всегда была наполнена скрипами и глухими стонами, это как раз меня не удивляло и не беспокоило, но теперь я слышала совсем другие звуки. Словно кто-то скребется. Тихонько постукивает. И даже вполне согревшись, я чувствовала странный поток холодного воздуха, будто позади, совсем близко, кто-то влажно дышал мне в затылок.