Рейчел Кинг - Сорочья усадьба

Натянув простыни до самых ушей, она прислушивается к звукам в соседней спальне, где остался муж. Слышно, как он на что-то натыкается и сам над собой тихо смеется; она тоже улыбается. Можно было подумать, что он пьян, но она знает, что это не так, за весь день и вечер он не выпил и капли. Ожидая его, она оглядывает спальню, по стенам которой пляшут тени. Генри приказал оформить эту комнату именно так, как ей хотелось: стены оклеены ярко-бордовыми обоями с растительным узором, на высоких стрельчатых окнах тяжелые бархатные шторы — для моей невесты выбрал самые красивые, сказал он. На стенке коллекция красивых бабочек. Они все разных размеров, а крылья их на свету сияют и переливаются, как струи водопада под лучами солнца. Рядом со шкафом стоят сундуки с ее имуществом, еще не распакованные. Теперь это ее новый дом.

В дверь, соединяющую обе спальни, раздается тихий стук.

— Войдите, — говорит Дора почти шепотом. — Войдите! — повторяет она громче.

Дверь отворяется, и в комнату просовывается голова Генри.

Она видит, что он тоже взволнован, и чувствует облегчение, но он ходит взад-вперед по комнате, не снимая шелковой куртки, и курит. Запах дыма раздражает ее. Ведь он мужчина, он должен руководить ею в первую брачную ночь, избавить ее от смущения, успокоить.

— Будьте добры, уберите отсюда эту дрянь, — приказывает она, и он прекращает мерить шагами комнату и застывает на месте как столб.

Генри удивленно смотрит на нее и вдруг начинает смеяться.

— Слушаюсь и повинуюсь, госпожа моя! — восклицает он и исчезает за дверью, но всего на секунду, и тут же возвращается с пустыми руками.

Она разбила лед между ними, раздражение исчезло, как не бывало. Оба улыбаются.

Он садится на кровать с противоположной стороны.

— Дора, любовь моя, — говорит он. — Я хочу кое-что показать тебе.

Она прикусывает нижнюю губу. Неужели это какая-нибудь болезнь или страшный дефект? Он так не похож на других мужчин. Неужели он евнух? Но все эти мысли отлетают как дым, когда он расстегивает куртку, а за ней воротник ночной рубашки. Сдвигает ее на сторону, и она видит на груди его картинку: это роза.

— Что это? — спрашивает она.

Она наклоняется к нему ближе.

— Татуировка?

Он кивает.

Прежде она не видела татуировок, только слышала про них.

— Можно потрогать?

Она протягивает руку. И роза, и ее стебелек выступают на коже едва заметным рельефом, но, в общем, кожа остается гладкой, будто там ничего и нет.

— Ты не сердишься? — спрашивает он.

— Сержусь? Нет. Я думаю… Мне кажется, это очень красиво.

Она не лжет, говорит совершенно искренне. Красный цветок на бледной коже смотрится поразительно, как настоящая, живая роза, лежащая на снегу.

— Вот и хорошо, любовь моя.

Он приподнимает одеяло и проскальзывает в постель рядом с ней. Ведь эта татуировка у него не единственная.

Он долго возится под простынями, стаскивает через голову и бросает на пол ночную рубашку.

Она открывает рот.

Почему она прежде об этом не знала? Вокруг предплечья его обернулся дракон — рисунок сделан со всеми подробностями, из пасти пышет пламя. А вот русалка с длинными золотистыми волосами, руками она прикрывает свою наготу; какое-то насекомое, она в жизни таких не видела, с длинным хвостом и клешнями, как у краба; прыгающий тигр. Генри медленно поворачивается перед ней на кровати, и в золотистом освещении они являются ей, как персонажи сказочного театра. Она проводит рукой по змее на его спине, и от прикосновения ее пальцев кожа мелко дрожит.

Вдруг до нее доходит, что Генри лежит перед ней совсем голый, и она резко отдергивает руки.

— Такой красоты я в жизни своей не видела, — говорит она, сама удивляясь своим словам.

Он поворачивается к ней лицом, притягивает к себе, обвивает сплошь татуированными руками, и она не противится. Он целует ее, и еще раз, и еще, и еще.

Они не спят всю ночь. Он с ней очень нежен, но в первый раз ей все-таки очень больно. Он обнимает ее, и они лежат и разговаривают, пока сквозь щели в портьерах не просовывается первый утренний лучик света. Она расспрашивает его о татуировках, пытается понять, откуда они взялись. Он рассказывает, как в первый раз пришел к Хори Чио в Японии, сгибая руку, показывает, как пляшет дракон.

— Но ведь тебе приходится это все время прятать, — говорит она.

— Это совсем не трудно. Моюсь я всегда один. Их могут видеть только… — он нерешительно замолкает.

Женщины, думает она. Его другие женщины.