Александр Беатов - Время дня - ночь

— Ой, сволочь какая! — кивая головой в ответ, сочувствовала уборщица.

— А у мене сегодня день рождения, — продолжала старуха. — Домой не пойду… Набяру малость на красное и пойду в метро дремать… Вчерась, ирод, не дал поспать… Всё денег, пьяный, просил еш-шо, да еш-шо… Дума-ат, у мене их мильон!..

— Ох, ты, батюшки-светы! — качала головой её собеседница. — Жисть-та кака!

— Сегодни объявлению написала: "Сниму, мол, угол". Обратный адрес: До востребования в Главпочтамт. Так одна знакомая научила. А то, прям, не знаю, что делать!

— А ты пиши мой телефон. Пускай звонють! А то куды ж ты поедешь до Почтапта-то?

— А какой он у тобе? Где бы записать на чём…

— Вона, у парня спроси!

Старуха повернулась к Володе.

— Милой, есть чем записать, и — бумага?

Володя извлёк из заднего кармана помятую записную книжку, порылся в ней, нашёл чистый от стихов листок, вырвал его и вместе с огрызком карандаша, который тоже всегда носил с собой, молча протянул старухе. Та так же молча его взяла и повернулась к уборщице.

Уборщица продиктовала ей ряд цифр и добавила:

— Запиши, как зовут: Клавдия.

— Клав — ди- я, — повторила по слогам старуха, записывая имя.

— Если позвонют, я всё узнаю и тебе на следующий день скажу.

— Спасибо тебе, Клавдия! Дай те Бог счастья!

— Да уж какое счастье! — махнула рукой Клавдия. — У самой жисть не лехше…

Старуха вернула Володе карандаш. Он обнаружил, что третью кружку незаметно как выпил, и пошёл за четвёртой, уже не думая об оставшихся деньгах, полагая, что сегодня или завтра, что-нибудь обязательно придумает.

Когда он вернулся с пивом на своё место, старуха ещё продолжала разговаривать с уборщицей. Та ей давала совет.

— В субботу будет "Родительская"… Приходи в церкву-то. Может кто и посочувствует. Да и денег дадут… Попросишь за ради Христа…

— Да… Надо-ть придтить, если сволочь чего не вытворит дома.

— А ты если что — в милицию его!

— Да, как же в милицию-то? Ведь сын же!

— Какой он тебе сын! Коли такое вытворя-ат над родной-то матерью! Сукин он сын, вот он кто, а не сын! А ты жалеешь!.. Э-эх!

— Хоть бы что случилось с заразой поганым! — плаксиво проговорила старуха, утирая глаза рукой, свободной от кружки, с половиной пива, за которую будто бы держалась, как за какой-нибудь поручень в транспорте. — Хоть бы прибили где… А всё ж-таки жалко…

— Нечего его больно жалеть! Он-то тебя не жалеет!

Тут Клавдия спохватилась, что ей надо работать и, не попрощавшись ушла.

Старуха допила пиво, опустила пустую кружку на стойку и направилась к выходу.

Она подошла к зданию метро.

Порывшись в кармане, нашла "пятачок".

Опустила в автомат.

Спустилась под землю.

Вошла в подъехавший поезд.

Какой-то военный сразу же уступил ей место.

Она села и закрыла глаза.

Холм был огромным. Яркое летнее солнце — и Он, заросший высокой полынью и кустами лопухов с колючими и липкими шариками.

Мальчик быстро карабкался вверх по знакомой ему крутой тропинке до самого верха, поднимался во весь рост и жадно вдыхал лёгкий ветер.

Отсюда, сверху, были отчётливо видны окна квартиры, в которой он жил и откуда его мать выходила на балкон, чтобы посмотреть на сына и помахать ему рукой.

Она была ещё молода, а он — так мал, что оба не мыслили себя друг без друга… Дни тянулись так бесконечно долго для одного и так быстро пролетали для другой, что оба никогда не пропускали случая обменяться взглядами: он — с Холма, отвлёкшись от своей игры, а она — с балкона, в промежутках между домашними хлопотами. Между ними ещё существовала та безусловная биологическая связь, которая указывала им на тот момент, когда кто-то хотел помахать другому рукой или просто обменяться взглядом.

И зимою, когда мальчик садился в санки, чтобы вот-вот съехать с пологого склона по сверкавшему на солнце снегу, что-то толкало женщину взглянуть в окно и проследить, не упадёт ли её ребёнок.

В любое время, когда кто-нибудь в доме выглядывал в окно, то обязательно видел большой пустырь и на нём — Холм.

Холм ненавязчиво влиял на характер и чувства жителей всего дома, перед окнами которого Он жил своею молчаливою загадочной жизнью. Одни любили его, другие терпели, третьим он не нравился. Он был самым настоящим живым существом, с множеством глаз, рук и ног, принадлежавшим одновременно и ему, и жителям дома, чьи окна через свои рамы пристально рассматривали его все дни напролёт, как великолепную картину неизвестного мастера, всегда разнообразную, всегда неповторимую…