Шон О'Фаолейн - Избранное

— Я полагаю, любезные мои леди и джентльмены, вас ничуть не беспокоит, что по вашей милости не спит вся деревня?

Ему никто не ответил. Налегая на весла, гребцы направили лодку к дальнему берегу. Оба брата запахнули пиджаки, чтобы спрятать белевшие в темноте монашеские воротнички. Монахини, накинув себе на голову чужие жакеты, спрятали под ними чепцы и шейные платки. Все расстроились, устали. А когда они уже подплывали к берегу, их поджидала там все та же черная фигура: викарий бегом протопал по мосту, а затем, перепрыгивая с кочки на кочку, пересек поросшее вереском болото.

— Ни один из вас не выйдет сегодня на берег до тех пор, пока я не узнаю имя каждого, кто находится в этой лодке!

Полночная гора откликнулась эхом: «Э-той-лод-ке».

Лодка вновь отчалила, и посредине озера состоялось совещание: даже учителям-мирянам не хотелось ссориться со священником. Что же говорить о тех четверых, кто отказался от светской жизни? Оставался только один выход. Замаскировать Маджеллана и Вирджилиуса было несложно: кепи вместо черных шляп, сорвать белые воротнички. Монахиням снять шейные платки и рясы с капюшонами, на головы надеть косынки, подколоть повыше юбки. Затем лодка вновь направилась к причалу, вокруг викария сгрудились молодые люди, громко выражая свое возмущение, а остальные кинулись наутек. Пять минут спустя он в одиночестве стоял на дамбе. Неподалеку от себя, на камнях, он увидел какой-то белый предмет: накрахмаленный шейный платок монахини. Глядя на него, викарий затрясся, как ищейка.

Теперь он уже не стоял в одиночестве возле залитого лунным светом озера. Он гремел в церкви на кафедре, потрясая этим платком; он стоял во дворце епископа и медленными движениями разворачивал бумагу, в которой находился некий светлый полотняный предмет; он сидел в гостиной у приходского священника, и все тот же белый предмет лежал на столе перед ними; он стучался в двери к Райдеру… да-да, наплевать, что уже почти час ночи. Он бы сделал все это, но, когда он вернулся домой, ему сообщили, что его вызывают к больному, и ему пришлось вывести из гаража машину и уехать в горы за целых три с половиной мили. Через полчаса викарий бурей примчался назад. Его обманули, разыграли. Окно его дома было открыто. Шейный платок исчез. Мне удалось сделать для своих друзей доброе дело.

Я проснулся, оттого что меня разбудил неестественно яркий свет: не солнечный восход — закат луны. Я взглянул на часы и увидел, что стрелки показывают всего пять часов. Дом безмолвен; за окном белеет туман, и все вокруг покрыто росой; промерзшее озеро, бледное небо. Отяжелевшие от сна деревья. Один лишь неугомонный горный ручей и введенные в заблуждение птицы нарушали эту неприятную тишину. Внизу, в саду у калитки, стояли Маджеллан и Магдалина, о чем-то говоря между собой…

Я не видел с тех пор Магдалину; я не видел Вирджилиуса; я не видел Крисостому.

Случилось все это в 1920-м, и только двадцать три года спустя я встретил Маджеллана. Он, разумеется, как был, так и остался монахом, он останется монахом до конца своих дней; он изменился: начал седеть, слегка ссутулился, порядком похудел. Его пытливые собачьи глаза просияли, когда он меня увидел; сияние это погасло, едва я принялся шутить о старых временах. Я стал расспрашивать его об остальных, и он сказал мне, что Вирджилиус где-то возглавляет колледж. Что касается двух монахинь, после той прогулки на озере он их больше не видел.

— Эх! — вздохнул я. — Чудесные были деньки! Сейчас уже никто не хочет учить ирландский. Опустели горы.

— Да. Горы опустели.

— Это грустно.

— Видите ли, — произнес он, немного подумав, — я не так уж уверен, что полностью одобряю молодых людей, отправляющихся в подобные вылазки. Я не ханжа; надеюсь, нет, и все же… вы сами знаете, что там творится.

Его слова меня ошеломили, и я ответил не сразу.

— Бог ты мой! Но это так невинно!

Он с глубокомысленным видом покачал головой.

— Возможно. Впрочем, всякое случается.

Я пробормотал что-то, не зная, что сказать. Потом спросил, бывает ли он там сейчас, хоть изредка.

— Нет. С тех пор я ни разу там не был.

— Я надеюсь, у вас не было тогда неприятностей? — спросил я с тревогой.

— Нет, нет, отнюдь нет. Просто… — Он отвел глаза. Потом ответил небрежно, по-прежнему не глядя на меня: — Мне просто не хотелось больше туда ездить. — Он посмотрел мне в лицо, что-то в нем шевельнулось, и он сказал: — Вы сейчас, наверно, не поймете! Человеку не следует выбиваться из своей привычной колеи. Мне было очень скверно тем летом.