Пол Боулз - Нежная добыча

— Сеньорите не надо плакать.

Она не ответила. Поводья никто не натянул, и ее лошадь резвее затрусила к лесу. В тени у кромки реки парнишка нагнал ее.

— Сеньорита! — окликнул он.

Чалия вздохнула, подняла голову, по-прежнему сжимая в руке сомбреро.

— Я очень устала, — повторила она. — Я хочу слезть и отдохнуть.

В глубь леса уходила тропа. Роберто поехал первым, обрубая мачете отбившиеся лианы и ветки кустов. Чалия ехала следом, безучастно держась в седле, — она как-то сразу успокоилась, вступив в этот зеленый мир тишины и сравнительной прохлады.

Так они медленно ехали через лес примерно с четверть часа, ничего не говоря друг другу. Когда они приблизились к воротам, Роберто, не слезая с седла, открыл их и придержал, пропуская Чалию. Проезжая, она улыбнулась и сказала:

— Как здесь хорошо.

Он ответил, как ей показалось, резковато:

— Так, сеньорита.

Деревья впереди расступились, и за ними открылся волнистый простор, тут и там, будто нарочно украшенный гигантскими белоствольными сейбами. Знойный ветер обдувал взгорье, воздух звенел от цикад. Чалия остановила лошадь и спрыгнула на землю. Под сапогами затрещал ковер крохотных растений, похожих на чертополох. Чалия осторожно села в тени на самом краю поля.

Роберто привязал лошадей к дереву и встал, глядя на нее настороженно и враждебно, — настоящий индеец перед тем, что выше его понимания.

— Садись. Вот тут, — сказала она.

Он подчинился, сел, вытянув перед собой ноги: спина прямая, лицо окаменело. Чалия положила руку ему на плечо.

— Qué calor [16] Ну и жара! (исп.) , — пробормотала она.

Она не ожидала от него ответа, но он сказал — будто бы издалека:

— Я не виноват, сеньорита.

Чалия обвила рукой его шею и почувствовала, как напряглись его мышцы. Потерлась лицом о его грудь; он не шелохнулся, ничего не сказал. Зажмурившись, покрепче прижавшись к нему головой, она чувствовала, будто ее удерживает в сознании лишь неумолчный, пронзительный стрекот цикад. Она застыла так, еще сильнее навалившись на паренька, и тот уже уперся руками в землю за спиной. Лицо его превратилось в непроницаемую маску, казалось, он не думает ни о чем — даже о настоящем.

Тяжело дыша, Чалия подняла голову и посмотрела на него, но мужества дотянуться взглядом до его глаз ей не хватило. Вместо этого она посмотрела на его горло и наконец прошептала:

— Неважно, что ты думаешь обо мне. Мне хватит и вот так вот обнимать тебя.

Он оцепенело отвернулся от ее взгляда и уставился вдаль, на горы. Хрипло он ответил:

— Здесь может проехать мой брат. Нам надо вернуться к реке.

Она опять попыталась спрятать лицо у него на груди, снова раствориться в этом блаженстве. Без предупреждения парень резко отстранился и встал, а она не удержалась и ткнулась лицом в землю.

От неожиданности настроение Чалии изменилось мгновенно. Она вскочила, слепо метнулась к ближайшей лошади, мигом прыгнула в седло и, не успел пастух крикнуть: «Это плохая лошадь!», забила каблуками в бока животному. Лошадь ошалело вскинула голову; дико скакнув, сорвалась с места и галопом понеслась прочь. Уже после первого рывка Чалия смутно поняла: что-то изменилось, это не ее лошадь, — однако в возбуждении своем не дала мысли закончиться. Какое счастье — нестись по равнине навстречу жаркому ветру. Роберто остался позади.

— Idiota! — кричала она воздуху. — Idiota! Idiota! — Во всю мочь. Впереди огромный стервятник, которого спугнул нараставший топот копыт, неуклюже захлопал крыльями и поднялся в небо.

Для бешеной скачки подпруга оказалась затянута слабовато, и седло начало сползать. Чалия вцепилась в луку, а другой рукой судорожно рванула рубашку на груди, и та с треском распахнулась. Восторг нахлынул на нее, когда она глянула вниз и увидела свою кожу, белую в солнечном сиянии.

В стороне она мельком заметила пальмы над какими-то низкими зарослями. Чалия зажмурилась: пальмы были точь-в-точь как блестящие зеленые пауки. Она запыхалась от тряски. Солнце слишком палило. Седло сползало все дальше; ей не удавалось поправить его. Животное, видимо, совсем ее не замечало. Чалия изо всех сил натягивала поводья, рискуя опрокинуться назад, но на лошадь это не действовало, и она мчалась во весь опор, не разбирая дороги и порой пролетая лишь в дюйме-другом от деревьев.

«Где я окажусь через час? — спрашивала себя Чалия. — Убьюсь, наверное?» Мысль о смерти страшила ее не так, как страшит многих. Ночи она боялась, потому что не могла уснуть; а жизни и смерти не боялась, ибо ни та, ни другая, казалось, не связывали ее. Это другие люди живут и умирают, это у них есть жизнь и смерть. А она, оставаясь внутри себя, существовала сама по себе, а не как часть иного. Люди, звери, цветы и камни — это всё предметы, они принадлежат миру внешнему. Лишь от их сопоставления складываются враждебные или дружественные узоры. Иногда Чалия по несколько минут смотрела на свои ладони и ступни, пытаясь справиться с неясным ощущением: они внушали ей, будто сами принадлежат внешнему миру. Но сильно это ее не тревожило. Впечатления принимались и поглощались без вопросов; в крайнем случае, если они грозили ее душевному спокойствию, она умела с ними совладать.