Джеми Аттенберг - Мидлштейны

— А что в другой папке? — спросила девочка.

Женщины взглянули на нее. Тетя нервно махнула рукой.

— Крайняя мера.

Эмили схватила папку и заглянула в нее. Ушивание желудка. Скобы и трубки.

— Это не сейчас. Наверное, ближе к концу года. — Робин потерла бледные щеки. — Гарантий никаких нет, и риск большой. — Она опустила глаза. — Просто одно из возможных решений. Мне оно и самой не нравится.

Она вдруг обняла Эди.

— Мама, не надо! Пожалуйста.

— Пожалуйста, — повторила Эмили.

Бабушка сжала руки дочери, потом, закрыв обе папки, положила их на стул рядом с собой и кивнула.

— Я почитаю вечером.

— Завтра я тебе позвоню, — сказала Робин. — Сразу, как проснусь.

— Хорошо, — согласилась бабушка. — Я твоим звонкам всегда рада.

Эди наконец вытерла слезы салфеткой и повернулась к Эмили:

— А ты когда-нибудь видела, какие в ресторанах кухни? Давай познакомлю тебя с шеф-поваром.

Вдвоем они подошли к дверям, Эди постучала и заглянула внутрь.

— Привет! К вам можно?

Эмили тоже просунула голову между створками. В углу сверкающей белой комнаты Анна обнимала за плечи высокого китайца с морщинистым лицом, поникшего и встревоженного.

— Конечно-конечно, — сказал мужчина. — Заходите.

— Что стряслось? — спросил он Эди.

— Да так, расстраиваемся по всяким пустякам. Это у нас наследственное.

— Три капли воды, — снова сказала Анна.

— Три очень мокрые капли, — пошутила бабушка. — Эмили, это отец Анны, Кеннет. Он владелец ресторана и шеф-повар.

И тут мужчина, этот посторонний человек — может, не такой уж и посторонний, но определенно не дедушка Ричард, — шагнул к Эди. Он прижал ее руку к своему лицу, потерся щекой и нежно поцеловал в пальцы. Наклонился, поцеловал в щеку, еще раз — в щеку, в краешек губ. Он чуть не поцеловал ее взасос, но сдержался. Напрасно — все и так уже поняли, как он относится к бабушке. И когда счастливая Эди залилась румянцем, обняла Кеннета и крепко его поцеловала, точно забыв, что рядом стоит ее внучка (весьма и весьма озадаченная), Эмили поняла, что бабушка никогда не поедет на жироферму и ни за что не перестанет здесь обедать. И винить ее было нельзя. Ведь если бы кто-то смотрел на Эмили так, как смотрит на Эди Кеннет, готовил для нее, целовал руки, щеки и губы, она осталась бы с ним навсегда, пока их не разлучит смерть.

«О Беверли!» — мечтательно думал Ричард Мидлштейн. Последний раз чувство такой силы он испытывал в конце шестидесятых, незадолго до того, как встретил жену (точнее, бывшую жену) и полностью (как недавно выяснилось — не совсем) посвятил свою жизнь этой женщине. Теперь со всей силой, на какую способен, он верил, что судьба дала ему второй шанс. Беверли, англичанка, которую двадцать лет назад увез в Чикаго муж-американец, рыжеволосая (однако не крашеная, несмотря на возраст — ей было под шестьдесят), с пухлыми щечками и большими зелеными глазами, откровенная, но не грубая, практичная, с чувством юмора, мудрая, умная, наполовину еврейка, но с правильной стороны. Прекрасная Беверли, всегда рассудительная, живущая так, как хотелось бы жить и ему.

Беверли! Она встречалась с ним днем всего раз в неделю, да и то — если повезет, не отвечала на письма и звонки, пока Ричард не понял намека: она любит независимость и поступает лишь так, как сама сочтет нужным. Беверли вела себя с достоинством, и Мидлштейн тоже старался быть таким. Он хотел знать все, что знает она.

Беверли! Вдова хорошего человека, офтальмолога, который оставил ей неплохое наследство. (На счету Мидлштейна денег было гораздо меньше.) Беверли — бездетная (никакого лишнего багажа!), но любящая детей. Беверли, у которой столько увлечений: кино, театр, футбол по телевизору, поездки на машине вдоль озера, велосипед, рестораны, элегантные вечеринки. Все, что не связано с долгой ходьбой. Просто великолепно для Ричарда с его больными коленями.

Беверли с милым британским акцентом. Очаровательная Беверли в футболке с воротником, сидящая в старом прокуренном пабе, где к завтраку подают красные, сморщенные сосиски (Ричард их терпеть не мог). Вместе с подругами-англичанками Беверли болела за «Тоттенхем», хотя (или потому что) это была команда неудачников. Однажды утром, в субботу, Мидлштейн тоже получил приглашение, и в баре они все кричали, просто ревели (да, «Тоттенхему» наконец повезло), женщины потягивали «Гиннесс», а Ричард — «Кровавую Мэри». А потом он рассказал о своих проблемах, и Беверли — о чудо из чудес! — решила их все, или, по крайней мере, большинство. После, вспоминая об этом, Ричард уверовал, что она прямо-таки читала в его сердце. Возможно, это ранняя выпивка помогла ей увидеть все в истинном свете. Теперь он надеялся, что его начнут приглашать каждую неделю. Явиться просто так Мидлштейн не решался, понимая, что тогда наверняка потеряет Беверли. Но она больше не звала его в бар. Вместо этого они просто где-нибудь ужинали. Конечно, посидеть в тихом ресторанчике было неплохо, однако Ричарду не хватало чего-то особенного — того, что произошло между ними в то хмельное утро. Он помнил, как Беверли тронула его за руку и погладила по щеке, с каким вниманием смотрела на него сквозь пыльные солнечные лучи. С тех пор между ними больше не возникало такой глубокой связи. Мидлштейн знал — нужно еще одно утро. Стоит Беверли еще раз проявить к нему такое искреннее участие, и они перешагнут границу вежливых поцелуйчиков, которыми она прощается с ним на парковке после очередного — увы, короткого! — ужина.