Ричард Олдингтон - Дочь полковника

— Да-а, — с сомнением согласилась Джорджи. — А мне всегда нравилась «Книга джунглей». Вы Рикки-Тикки-Тави помните?

— Еще бы! Но как вы много читаете!

— Нет, я читаю жутко мало, — возразила Джорджи. — По правде говоря, я не очень люблю книги. Всегда предпочту погулять или сыграть, например, в теннис.

— Я тоже, — согласился Джоффри. — Но я считаю, образованный человек должен иногда прочитывать книжку-другую. А там иногда такая бывает жара, что пошевельнуться трудно, и только остается, что читать.

— Я люблю живопись, — сказала Джорджи, чтобы оправдаться и сменить тему на более безопасную: в области литературы Джоффри был явно выше нее на целую голову.

— А? Боюсь, я в ней ничего не понимаю. Правда, у меня был один знакомый, совершенно на ней помешанный, — ходил в Национальную галерею, собирал открытки — ну, там Боттичелли и все такое прочее.

— Нет, я этих старых мастеров терпеть не могу! — сообщила Джорджи. — Я думала про Уайли — он пишет такие прелестные картины с военными кораблями, верные до мельчайших деталей, папа говорит. И есть еще художник, не то Маллинс, не то Маггинс, который пишет скаковых лошадей: они выглядят совсем как живые — кажется, они вот-вот сойдут с холста на землю. Ну чудесно!

— Да, — сказал Джоффри. — По-моему, я видел их в иллюстрированных газетах. А знаете, я испугался, что вам нравятся эти кубисты.

— Ой! — вскрикнула Джорджи. — Как вы могли! Я ни одной такой картины не видела, но, по-моему, они ужасная гадость.

— Ну, для иностранцев они, может быть, и в самый раз, — сказал Джоффри, демонстрируя широту взглядов, — но англичане подобного не потерпят. Может, мы не такие уж умники и не такие уж артистические натуры, но у нас хватит здравого смысла не попасться на такую удочку. Как они могут быть приличными художниками, если не способны рисовать вещи так, чтобы они были похожи на себя, верно?

— Ну конечно!

— Вот что мне в вас нравится, — начал Джоффри, переходя на другую сторону лужайки, — так это ваш здравый смысл. Вы умны, современны, хорошо одеваетесь и все такое прочее, но вы стараетесь держаться подальше от пакостных лондонских компаний.

Джорджи поглядела на него с безмолвным обожанием — столько похвал, причем искренних, в одном коротеньком замечании!

— Конечно, к настоящему высшему обществу они не принадлежат, — продолжал Джоффри. — Просто устраивают так, что попадают во все газеты. Никчемные бездельники, прожигатели жизни — и только. Грязная пена, оставленная войной. Скоро Стране станет от них тошно, и их вышвырнут вон. И чем раньше, тем лучше. Империю создали мы, и мы удержим то, что наше. Мы не станем надрываться до кровавого пота ради компании таких безнравственных вонючек. Возьмите, к примеру, сына Старика…

— Какого старика? — перебила Джорджи.

— Старик — директор моей акционерной компании, — внушительно сказал Джоффри. — Ему принадлежит больше половины акций, да, собственно, он компанию и основал. Получает годового дохода восемь, а то и десять тысяч, если не больше. Ну так он послал сына учиться в какой-то университет, а тот связался там с пакостной компанией… ну, вы знаете, с дегенератами.

— Дегенератами? — недоуменно повторила Джорджи.

— А, это такая гнусность… я вам не могу объяснить, — поспешно сказал Джоффри. — Как бы то ни было, этот молокосос наотрез отказался заняться делом на плантациях и болтается в Лондоне, пробует пристроиться куда-нибудь актером. С его-то возможностями!

— Как ужасно для бедного отца, — вознегодовала Джорджи.

— Вот так-то! — заключил Джоффри, хотя Джорджи не совсем уловила, что именно было так. А попросить, чтобы Джоффри объяснил, она не успела — из дома вышла Алвина и позвала их пить чай. Но Джорджи все равно чувствовала, что разговор у них был чрезвычайно интересный и поучительный. Как все-таки хорошо, когда у тебя есть умный собеседник!

Умение вести интеллектуальные разговоры было отнюдь не единственным победительным свойством, которое Джорджи открыла в Джоффри. Он, подобно ей, разделял широко распространенную, но по сути своей мистическую страсть ко всяким механическим приспособлениям — этому индустриальному колдовству белых. Гигантское умственное усилие, ценой которого Джоффри извлек себя из болота религии, было потрачено практически зря, так как он тут же угодил в куда более древнюю и миазматическую трясину магии. Преклонение же перед механическими игрушками находило неизменный отклик в душе Джорджи, где оно неразрывно сплелось с извечной женской страстью к побрякушкам.