Ричард Олдингтон - Дочь полковника

— Да ну же… черт возьми… какого дья… ты меня… задушишь… говорят тебе… О господи!

Последнее восклицание, продиктованное не столько благочестием, сколько отчаянием, он испустил, когда в кухню влетела Джорджи, следом за которой там появилась Алвина, а в отдалении, прихрамывая, замаячил озадаченный Фред.

— Кузен!

— Кузен!

Его родственницы вложили в эти два слога столько удивления, упрека, брезгливости, презрения, ужаса и осуждения, что кузен почувствовал, как краснеет до корня своего позвоночника. Впоследствии он пожаловался в клубе приятелю, чье сочувствие прятало ехидную насмешку: «Дьявольски неловкое положение, э?» Лиззи внезапно разжала объятия — так внезапно, что кузен еле устоял на ногах, и хлопнулась навзничь на пол, «чуть не в родимчике», как со смаком рассказывала потом миссис Джадд.

— Что тут происходит? — осведомился добравшийся наконец до кухни полковники поспешно отвел взор от некоторого беспорядка в костюме Лиззи, который Джорджи «поправляла» с сестринской заботливостью.

— Что?! — рявкнула Алвина, держась даже прямее, чем когда-то в седле. — Да ничего, кроме одного-единственного, на что вы, свиньи-мужчины, только и способны.

И она удалилась со всем величавым достоинством, которое ей удалось приобрести, тщательно подражая покойной королеве-матери.

Полковник искренне расстроился: хорошенькое дельце под собственной твоей крышей! Он властно приказал кузену покинуть кухню. Впрочем, истекающий кровью, запыхавшийся злополучный Аполлон был только рад удрать подальше от такой ведьмы Дафны. Затем Фред и Джорджи принялись успокаивать Лиззи, но та не собиралась упускать шанса стать героиней мелодрамы. И продолжала закатывать истерику за истерикой с пронзительностью, почти превышающей человеческие возможности, а затем объявила, что сейчас же уйдет. Угрозы, обещания, мольбы, улещивания, призывы — все было тщетно. Заручившись таким козырем против «знати», Лиззи не желала лишаться положенного ей скандала.

Полковник отослал Джорджи спать и удалился на покой сам. Разоблачаясь с обычной своей медлительностью, он размышлял и часто покачивал головой. Скверное дело. И жаль, что Алвина с Джорджи все видели. Придется поговорить с Джаддом и Страттом — пусть заткнут девчонке рот. Нельзя допустить до скандала. Кузен должен будет извиниться перед всеми. И лучше ему на время уехать, пока Том с Лиззи не заживут своим домом.

Но худа — даже такого мелкого и грязноватого — без добра не бывает, что Фред и сообразил, когда забрался под одеяло. После всех намеков Алвины по его адресу — и чертовски мерзких к тому же! — забавно, что грешником-то оказался кузен! Полковник хихикнул, так им и надо с их фамильной гордостью! Нет, сэр, попался-то не Фред Смизерс, как бы они его там ни третировали, не Фред Смизерс, полковник по милости Божьей и недосмотру его величества, а кузен! Роберт Смейл, эсквайр. Джентльмен самых голубых кровей.

Полковник задул лампу и, похихикивая, подтянул одеяло под двойной подбородок. Хе-хе! Самых что ни на есть голубых кровей!

Джорджи и Перфлит встретились вновь под грузом добрых намерений.

Мистер Перфлит взвешивал все очень серьезно. И продолжал взвешивать днем в среду. Он был счастливым обладателем весьма вместительного и покойного кресла с пюпитром как раз на такой высоте, что мистер Перфлит мог предаваться чтению в сладостной безмятежности без унизительной физической необходимости держать книгу на уровне глаз. Перед ним на пюпитре стоял великолепно изданный «Золотой осел». (Естественно, в тюдоровском переводе — мистер Перфлит как-то вступил в переписку с покойным Чарлзом Уибли по одному весьма ученому вопросу.) Томик был открыт на сказке об Амуре и Психее. Но его взгляд то и дело отвлекался от очаровательной прозы, столь мило гармонировавшей со свиданием, которое очень и очень провинциальная Психея назначила своему далеко не юному и упирающемуся Амуру. Мистер Перфлит взвешивал.

Несомненно, в бедах наших лучших друзей всегда есть что-то отнюдь нас не огорчающее. С другой стороны, беды наших злейших врагов могут содержать полезное предупреждение. Мистер Перфлит взвешивал злосчастное положение Роберта Смейла, эсквайра, который в это самое утро отбыл скрыть свой позор и стыд в уединении небольшого, но фешенебельного курорта на восточном побережье. Угрюмо упираясь, с несгибаемым мужеством оспаривая каждый дюйм уступаемой территории, Лиззи все-таки была вынуждена оставить свою позицию оскорбленной добродетели, готовой отстаивать себя до последнего шиллинга последнего мужчины. Какого, собственно, она требовала возмещения, так и осталось неясным, но, несомненно, весьма и весьма внушительного: по меньшей мере судебное преследование за изнасилование, солидный куш по гражданскому иску, униженные извинения, чем публичнее, тем лучше, и полицейское предписание, обязывающее кузена до конца жизни носить отличительный знак, знаменующий его преступление, — особую одежду на манер еврейского лапсердака, которую целомудренные девы оплевывали бы, или, скажем, алую букву, от которой молодые матроны отвращали бы негодующий взор.