Ричард Олдингтон - Дочь полковника

Вот почему, когда после полудня зарядил сильный дождь, Перфлит радостно воспрянул духом, а Джорджи расстроилась, словно Господь отказал ей в своем благословении. Как она сошлется на желание прогуляться, когда льет как из ведра? А впрочем, кузен, слава богу, в отъезде, и ей, быть может, удастся ускользнуть незаметно.

Вновь на выручку ей пришли зонт, клеенчатый плащ и крепкие практичные ботинки с калошами. Вновь она заспешила по мокрой дороге между живыми изгородями, только на этот раз полностью развернувшиеся листья трепетали под легким ветром и стряхивали на землю водопады капель. Раззолоченные лютиками луга обрели оттенок тусклой горчицы, зато зелень зонтичных, вздымающихся под изгородями прибоем в рваной пене цветов, стала в сыром мягком свете более сочной и темной. Проходя мимо рощицы, Джорджи заметила, что время колокольчиков кончилось. К счастью, на этот раз ее путь не вел мимо обители любви к ближним, где пребывала миссис Исткорт, — Перфлит жил в другой стороне. Впрочем, особого значения это не имело, так как с недавних пор миссис Исткорт и Перфлит раззнакомились. Местное общество питало надежду, что решительный бойкот принудит Перфлита покинуть эти места навсегда, но покуда эксперимент особого успеха не принес, ибо Перфлит даже не догадывался, что к нему повернулись спиной, и лишь благодарил богов за их милость: последние дни зануды перестали допекать его визитами.

Принадлежала ли к занудам Джорджи? О, безусловно, считал он. Зануда из зануд, особенно в подобных обстоятельствах. Так зачем же поощрять ее? Вот именно — зачем? Какое тяжкое бремя доброта! Как усложняет жизнь отсутствие эгоизма! «Я слишком альтруистичен, — размышлял Перфлит, плотнее закутываясь в теплый плед уютного существования холостого рантье. — Слишком, слишком альтруистичен! Мне следует выдвинуть лозунг: не покупайте английские товары, но будьте эгоистичнее! Превосходная идея». Он начал проглядывать каталог букиниста, скупавшего в редакциях неразрезанные экземпляры присланных на рецензию книг. Подобно многим и многим британским библиофилам, Перфлит предпочитал приобретать даже самые последние новинки у букинистов — без сомнения, для вящей поддержки начинающих авторов. Ему блистательно удалось сохранить тридцать шиллингов в неделю, и соблазн потратить на себя вдвое большую сумму был непреодолим. За полуоткрытым окном умиротворяюще шуршал дождь и звонко падали капли с деревьев и карнизов. Что может быть лучше своевременного ненастья!

И тут он услышал стук калитки, прозвучавший в приглушенном царстве дождя как-то особенно громко и властно. Несколько секунд спустя за окном проплыл верх зонта. Ну да! Ну да! Решимость женщины, вышедшей на сексуальную тропу войны, неописуема! Мистер Перфлит безмолвно воздел руки к небу. Женская решимость! Его мысли отравило внезапное недостойное подозрение: уж не знает ли она, что в среду Керзон во вторую половину дня выходной? (Дворецкий Перфлита носил фамилию Керзон.)

Он пошел открывать дверь. Истинное мужество требовало объявить с каменным лицом: «Нет дома!» И закрыть дверь мягко, но неумолимо. Однако в последнюю секунду мужество ему изменило, и он, пожимая обе ее руки, включая ручку зонта, воскликнул с сердечностью, весьма его удивившей:

— Входите, входите же! Очень рад вас видеть. Как вы любезны, что принесли мне солнечный свет в такую хмурую погоду. Чулочки, надеюсь, не намокли? Так идемте же, идемте!

Джорджи столь убедительно нарисовала себе образ мистера Перфлита — а точнее, Реджи, — изнывающего в тоскливом одиночестве, положенном холостякам, что была удивлена и даже обижена его веселостью и безмятежностью. Особенно безмятежностью. Повеселеть он мог потому, что к нему пришла Та, кто сделает золотыми все его грядущие дни. Мистер Перфлит был облачен в одеяние бенедиктинского монаха, излюбленный его костюм в определенных случаях, и эта почти категоричная декларация безбрачия подействовала на Джорджи угнетающе, словно ее недвусмысленно отвергли. Не так уж приятно было ощущение прочного уюта и налаженного комфорта, в котором мистер Перфлит прямо-таки купался. В камине тихонько потрескивали поленья, распространяя ровно столько тепла, сколько требовалось в дождливый день на исходе весны. В воздухе веяло благоуханием дорогой сигары, а на подносе возле рояля красовались кофейник с одной чашкой (с кофейной гущей на дне), графинчики с портвейном, коньяком и хересом, а также бутылочка бенедиктина. Одна ликерная рюмочка (чистая) и шарообразный бокал из тончайшего стекла, еще хранящий золотистую каплю коньяка. Комната выглядела безупречно прибранной, особенно в сравнении с захламленными комнатами ее дома, где царил военный закон. Книги же были чисто вытерты — почти до неприличия, и расставлены в строгом порядке.