Ричард Олдингтон - Дочь полковника

Маккол свирепо выругался себе под нос, а Перфлит продолжал:

— Затем она начала крайне сложные и взвешенные построения, осторожненько давая понять, что ребенок, быть может, зачат полковником Смизерсом, что подтверждается, намекнула она, следующими фактами: Лиззи не была тотчас уволена, а Джорджи что-то чересчур и не слишком прилично интересуется ее положением. Я ответил, что у стариков, как и у старух, детей не бывает, да и в любом случае такой джентльмен, как Смизерс, до прислуги не снизошел бы.

— И что она ответила?

— Похвалила меня за то, что я во всем нахожу светлую сторону, и добавила: «Но вы, мужчины, всегда стоите друг за друга — по причинам, известным лишь вам одним».

— То есть вам дали понять, что грядущим событием мы, возможно, обязаны не только Смизерсу, но и вам?

— Вероятно. И бедняжка Лиззи превращается в подобие ящика Пандоры, полного неузаконенных любовных утех. Затем матушка Исткорт обронила намек, что Джорджи и Каррингтон (чьи отношения, видимо, не выдержали бы и самой поверхностной проверки) стакнулись между собой, чтобы принудить Тома Стратта жениться на Лиззи и тем самым замять дело.

— А что, Том Стратт собирается на ней жениться?

— Вообще-то да, но, конечно, никто его не принуждал. Он признался мне, что был ее любовником. Про полицейского он, по-моему, ничего не знает. И не узнает, если только не повстречается с миссис Исткорт или ее обаятельным отпрыском.

— Вероятно, тут и зарыта собака, почему вы вдруг прониклись таким отвращением к работе в саду и столь же вдруг решили заручиться услугами Тома Стратта?

— Ну, — виновато начал мистер Перфлит, чуть было не покраснев, — у бедняги есть в неделю всего тридцать жалких шилингов, которые он выдирает у какого-то скаредного кособрюхого фермера. Ведь кто-то же должен ему помочь. Он пришел ко мне узнать, не найдется ли для него какой-нибудь работы вечером. Откровенно описал мне положение дел, как оно ему представляется, и сказал, что хочет по-честному подзакониться. Сказал, что Джорджи Смизерс собирается помочь Лиззи шить ребенку приданое — бедняжка Джорджи! — и попробует подыскать ей швейную работу. Я прочел ему лекцию о проблеме перенаселения…

— Естественно!

— …и сопроводил ее здравыми советами касательно контроля над рождаемостью, а затем обещал ему, если он возьмется поддерживать мой сад в порядке, еще тридцать шиллингов в неделю…

— Тридцать шиллингов в неделю, а садик ваш величиной с носовой платок! Ему же больше двух вечеров в неделю никак не понадобится! Вы просто мот! Из-за вас нам всем придется платить лишнее.

— Вот и чудесно, — самодовольно отозвался мистер Перфлит.

— И не настолько вы богаты, чтобы так швыряться деньгами, — продолжал Маккол, чья бережливая душа никак не могла оправиться от такого потрясения. — Вы слишком уж поддаетесь влиянию минуты. Почему вы не поговорили со мной или с нашим пастырем? Мы бы попросили сэра Хореса сделать для них что-нибудь.

— Каррингтон был у него. И этот жалкий скряга как будто обещал оплатить расходы по помещению ее в работный дом! Черт бы его побрал! — в порыве негодования вскричал мистер Перфлит.

— Что же, Перфлит, вы отличный малый, хотя без царя в голове, а к тому же опасный анархист… — Маккол нерешительно умолк, раздираемый страшнейшей внутренней борьбой. — Но мне не нравится, что все это падает только на ваши плечи. — Он кашлянул. — Вот что: если вы назначите сроком год, при условии, что Стратт прежде не найдет места получше — я с ним завтра об этом поговорю, — я готов буду вносить пять шиллингов в неделю, чтобы облегчить ваше финансовое бремя.

Мистер Перфлит испустил восторженный вопль и, высоко подпрыгнув, вскинул руки к небесам.

— Внемлите, отче Зевес и все вы, бессмертные боги! Шотландец предлагает свои деньги просто так! Jam redeat Virgo! [10] Уже вернулась Дева (лат.). Да будешь ты благословен, Маккол, ты преображен!

И мистер Перфлит выбежал из сада чуть ли не вприпрыжку, все еще призывая богов засвидетельствовать чудо. Недоумевающий Маккол некоторое время слышал его радостные клики, удаляющиеся по дороге.

Хотя кузен в свое время был спортсменом и остался образцом британского джентльмена, он каким-то образом был обделен той физической красотой, которая по божественному праву положена обеим этим вершинам человеческого совершенства. Быть может, как и очень многие ему подобные, он просто в зрелые годы обрюзг, а виски подкрасило его лицо. Голова у него походила на розовое яйцо, установленное на твидовом яйце побольше. Руки и ноги бугрились ожиревшими мышцами. Лицо его было ярко выраженного аристократического типа, столь утешительного для ницшеанствующих поклонников евгеники. Нижние веки нордически голубых глаз были припухлыми, как у ищейки, а выбритые брыластые багровые щеки отвисали почти как у того же более благородного животного. Клочковатые пшеничные усы, предательски подкрашенные, — не нашлось благодетеля, который порекомендовал бы ему пить из кружек, безопасных для этого украшения верхней губы, уныло свисали над мятым ртом, который он с поразительным упорством держал слюняво полуоткрытым. Его аристократически крупные кисти были почти такими же волосатыми, как у айна.