Ричард Олдингтон - Дочь полковника

— Дэви Юм… — внушительно начал доктор, но болтливый Перфлит тотчас его перебил:

— Да, кстати, о милосердии — в смысле христианской добродетели: вчера мне повстречалась эта жуткая эндорская ведьма, матушка Исткорт.

— Ужасная старуха. — Маккол даже вздрогнул. — Вот кого бы я прооперировал! И что же она наговорила? Ничего хорошего, как легко представить заранее.

— С места в карьер понесла злобный вздор про злополучную Лиззи Джадд. Про это вы ведь слышали?

— Еще бы! Всю неделю, кого ни встречу, обязательно спросят, правда ли, что я установил беременность бедной девочки. Я отвечал, что обязан хранить профессиональные тайны. Но вам скажу — дальше ведь это не пойдет? — что ее привела сюда мать и пожаловалась, что у девочки желудок расстроился. Я только поглядел на нее, прижал стетоскоп куда следует и услышал, как бьется сердце пятимесячного эмбриона — хорошо, дальше некуда. Все они на один лад. Я вам уже говорил, только вы не пожелали мне поверить, что тут ни одной девственницы старше шестнадцати лет не найти.

— Возможно-возможно, — с глубоким благодушием отозвался мистер Перфлит. — Aima Venus genetrix [9] Благодатная Венера Прародительница (лат.). . Но ради чего, с одной стороны, делать вид, будто ничего не произошло, пока все остается шито-крыто, а с другой, ради чего поднимать такой шум, когда открываются грешки честной дурочки вроде Лиззи Джадд? Лицемерие — отвратительнейшая штука, Маккол.

— Так уж заведено в мире, и, возможно, иначе нельзя. В конце-то концов жизнь — игра и требует правил. Если люди начинают открыто нарушать ее правила, они подлежат наказанию. А если они нарушают их тайно, без сомнения, куда лучше для всех притворяться, будто они эти правила свято соблюдают.

— Не согласен! — отрезал Перфлит. — Категорически. Жизнь меньше всего игра, какие бы понятия не прививались в привилегированных школах. Жизнь — игра! Бог мой, что за гнусная и дегенеративная позиция! Жизнь — это редчайший дар, уникальнейшее стечение обстоятельств. Это…

— Ладно-ладно, — умиротворяюще перебил Маккол. — Мы уже об этом рассуждали и, полагаю, будем еще многократно рассуждать, пока не рассоримся или не сойдем в могилу.

— Я никогда не ссорюсь, — надменно объявил Перфлит. — И не понимаю, какой в этом смысл. Природной злобности во мне нет, или же она преобразилась и замаскировалась под желание не мешаться в чужие дела. Я заранее разрешаю всем не соглашаться со мной, и я огорчаюсь, а не мерзко злорадствую на исткортский манер, если с моими ближними случается какая-нибудь беда.

— Всеконечно! — заметил доктор язвительно. — Если бы только весь остальной мир мог достичь тех же кристальных, головокружительных и свободных даже от намека на эгоизм несравненных высот, что и мистер Реджинальд Перфлит, в каком обитали бы мы раю!

— Не хамите, Маккол! — сказал Перфлит. — Но заранее даю вам разрешение безвременно отправить меня на тот свет в лучшей своей профессиональной манере, если вы когда-нибудь поймаете меня на том, что я по-исткортски беспричинно сею ненависть, злобу и вражду в мире. Как по-вашему, что сказала мне эта беспардонная дряхлая Алекто?

— О чем?

— О Лиззи, разумеется.

— Не сомневаюсь, что она не придерживалась только фактов.

— Вот именно. Начала она с того, что сообщила мне с помощью всех эвфемизмов истой леди, что Лиззи в положении. Я ответил, что мне это известно. Она гнусно ухмыльнулась и выразила уверенность, что я осведомлен и в том, что Лиззи отъявленная потаскушка и позволяла вольничать с собой, по крайней мере, половине мужчин в приходе. Я воспринял сию инсинуацию глазом не моргнув и ответил, что для меня это новость. Тогда она сказала, что отец ребенка женатый человек, имеющий детей, и за эту историю его выгоняют. Это верно?

— Не думаю. Мамаша, миссис Джадд, что-то такое намекала на полицейского, но меня это не удивило. Эти сельские Цезари отнюдь не выше подозрения. И места он не лишится.

— Превосходно. Затем старушенция весьма обиняком и туманно дала понять, как я сообразил только потом, что вы предложили вызвать аборт, но потерпели неудачу.

— Черт! — в бешенстве воскликнул Маккол. — Это же подсудная клевета! Я этого ей так не спущу. Подам на нее иск.

— Не подадите. Это не клевета, поскольку письменно она не зафиксирована. А если вы предъявите иск за распространение порочащих сплетен, я ведь не смогу показать под присягой, что, собственно, было сказано. Да и какие присяжные признают виновной такую добрую и милую старушку?