Джоанн Харрис - Персики для месье кюре

Стук в дверь положил конец моим размышлениям. Жозефина пошла открывать. По-моему, она надеялась, что это Рейно…

Но это был Карим Беншарки.

Он ворвался, отодвинув Жозефину в сторону, как какую-то занавеску, и мне вдруг вспомнился Поль-Мари, каким он был восемь лет назад — пьяный, разъяренный, стремящийся во что бы то ни стало вломиться ко мне в chocolaterie . Цвета Карима буйствовали, лицо его пылало, но он был по-прежнему невероятно красив; только сейчас в нем горел какой-то неведомый огонь, опасный, как лесной пожар.

Алиса, увидев Карима, так и замерла. На мгновение эта уловка почти помогла. Он не сразу узнал ее в тесной, забитой людьми комнате. Тем более сейчас, с коротко стриженными волосами, Алиса была настолько не похожа на себя прежнюю, что он мог попросту ее не заметить. Золотистые глаза Карима пристально всматривались в полдюжины повернутых к нему лиц. Затем зрачки его слегка расширились, и он уперся взглядом прямо в Алису.

— Значит, это правда. Ты действительно здесь. — И он повернулся ко мне. — От всей души прошу меня извинить, мадам Роше. Я не собирался вламываться к вам подобным образом. Не знаю, что она вам тут рассказывала, но вот уже несколько дней, как она исчезла из дома, и ее родные…

— Кто вам сказал, что она здесь? — спросила я.

— Это неважно. Они же сказали правду. — И он снова повернулся к Алисе: — О чем ты только думала, когда сбежала из дома? Разве ты не понимаешь, что твои родители с ума сходят от беспокойства?

Алиса что-то ответила ему по-арабски.

Он прервал ее:

— Все это неважно! Идем домой.

Алиса молча покачала головой.

— Идем, Алиса. И оденься как полагается. Твоя мать места себе не находит…

— Мне все равно, — сказала она. — Я не вернусь домой. И ты не имеешь никакого права мне приказывать.

Карим выстрелил в нее чередой яростных арабских фраз, и лихорадочно горевшие цвета его ауры вспыхнули с новой силой. Затем он решительно шагнул к девушке, но она столь же резко от него отшатнулась и что-то сказала, явно протестуя. Голос Карима зазвучал еще громче и яростней.

— Прекратите! Оставьте ее в покое! — вмешался Люк. — Она живет у Вианн. Здесь она в полной безопасности. И как только она с-сама захочет пойти д-д-домой… — Призрак детского заикания вдруг вновь возник в его голосе, но взгляд Люка был достаточно спокоен, да и сам голос звучал на удивление по-взрослому. — Когда Алиса будет готова вернуться, она вернется. Но пусть она сама сделает выбор.

Несколько мгновений Карим смотрел Люку прямо в глаза. Он явно его не помнил, ведь Люк последние два года почти все время провел в университете. Затем сделал еще шаг к Алисе, и тут Влад вдруг негромко, но грозно зарычал. Карим осторожно глянул на пса и велел:

— Забери свою собаку!

Алиса что-то сказала ему по-арабски, и он, злобно сверкнув глазами, немного отступил от нее.

— Нет, это просто странно! — сказал он. — Ты что, представление здесь хочешь устроить? — Карим презрительно глянул на Люка. — Может, это он — причина твоего побега? Какие еще сказки ты тут рассказывала?

— По-моему, — снова заговорил Люк, — вам с-следует уйти.

Карим некоторое время внимательно на него смотрел, потом сказал:

— Я знаком с твоей матерью. Это мадам Клермон, верно? Она всегда оказывала нам большую поддержку. Интересно, что она скажет, если узнает, во что ты вмешиваешься.

На мгновение Люк растерялся. Затем взял себя в руки и без малейших признаков заикания твердо сказал:

— К ней это не имеет ни малейшего отношения. Этот дом принадлежит мне . Алиса — моя гостья. И Пилу тоже, а его пес всегда нервничает, если кто-то пытается угрожать моим гостям.

Я заметила в глазах Карима некоторое удивление. На самом деле все мы были удивлены поведением нашего «маленького Люка». Похоже, этот некогда весьма пассивный и мрачный мальчик, страдающий заиканием, наконец-то сумел освободиться от доминирующего влияния матери.

Алиса внимательно наблюдала за происходящим, и лицо ее светилось, как у человека, который только что нашел ответ на вопрос, который до этого казался ему неразрешимым. В волосах у нее и на лице все еще виднелись брызги желтой краски. Она выглядела сейчас такой невероятно юной и красивой, что щемило сердце.

Карим сделал какой-то протестующий жест — казалось, он скорее оскорблен, чем рассержен тем, что кто-то впервые в жизни сумел воспротивиться его чарам, — и посмотрел на Жозефину, словно призывая ее на помощь: