Шемас Маканны - Мои рыжий дрозд

— Можно подумать, ты уже испытывал нечто подобное. Нет, мой милый, что такое настоящая любовь, из книг не узнаешь, это надо испытать на собственной шкуре, и, прости меня, не в четырнадцать лет.

— Ну, может быть, наши души в чем-то близки друг другу.

— Может быть… — Она поднялась и медленно подошла к буфету. — Я себе еще хочу плеснуть. А ты как насчет этого?

— Да, спасибо… Вы тоже должны постараться понять меня… Знаете, в этом вашем кресле так уютна, что прямо в сон клонит… Можно, я лягу на диван?

Он блаженно растянулся на диване, а Салли села рядом и стала гладить его по голове. «Совсем как шестьдесят лет назад», — подумал он и неожиданно для себя заснул.

Кто это выглядывает из твоего глаза? Кто это там смотрит? Неужели это дрозд? Конечно, у каждого поэта в глазу сидит дрозд. Как же иначе? Посмотри на меня, будем друзьями…

На мраморных часах было уже начало третьего. Эти часы кто-то подарил его бабушке, Алисе Ниуайр, по случаю ее бракосочетания в 1906 году. Она потом работала медсестрой. А мать ее, значит, его прабабка, хоть вообще-то и не работала, когда в графстве Тирон была эпидемия оспы, туда поехала и, как принято говорить, «пожертвовала собой». А отец Алисы, Шон Макуайр, тоже кончил неважно, вступил в какой-то конфликт с неким Монтгомери, местным полицейским инспектором, и сразу был задержан по обвинению в убийстве директора банка, тоже, ясное дело, англичанина. Кто знает, не он ли его действительно убил? Но только этот Монтгомери недолго радовался, в ночь на Петра и Павла его подстерегли как раз возле того банка и повесили. Говорят, тогда гроза разразилась жуткая, а было все это ровненько в 1871 году. Итак, героизм у него просто в крови.

Но времена-то были иные. Люди верили во что-то, на что-то надеялись. Погибали за свободу страны своей, ради счастья внуков и правнуков. И вот они, правнуки, а счастливы ли они? Тоже машинально погибают и убивают, только уже сами не знают толком ради чего.

Он медленно встал. Пора.

Конечно, сестра Бонавентура очень изменилась. Другие монахини косились на нее, неодобрительно покачивая головами. Ее сдержанность явно ей изменила, уступив неуместной оживленности и неоправданной задумчивости. Временами она начинала смеяться каким-то одной ей слышным мыслям, а то порой садилась где-нибудь в уголке за шкафом с перевязочным материалом и молча смотрела в пространство. После того, как она два раза подряд во время удаления язвы протягивала врачу зажим вместо ножниц (хорошо еще, что не наоборот!), ее перестали допускать к сложным операциям и вся ее работа в больнице сводилась теперь к ночным дежурствам. Но и тут она явно уже не была на высоте, игнорировала, случалось, просьбы больных, увлеченно слушая по радио последние известия. В конце концов, на кратком референдуме, посвященном проблеме несоответствия сестры Бонавентуры занимаемой ею должности, представителями больничной администрации при поддержке матери-настоятельницы было единодушно решено заблудшую овцу из больницы изгнать и предоставить ей какое-нибудь другое занятие. Тут мать-настоятельница задумалась: куда же ее девать? В самом монастыре, как она понимала, сестра Бонавентура закиснет и только всю картину испортит. Да и что там делать ей? Посуду мыть или стирать она не захочет, а вести переписку, работать в библиотеке или составлять картотеку — с этим она просто не справится. Да и от устава она небось уж отвыкла. Тяжело вздохнув, мать-настоятельница взяла пачку газёт и стала рассеянно просматривать объявления. Одно из них сразу привлекло ее внимание: закрытой школе-пансиону для мальчиков срочно требовалась экономка. То, что нужно! Она резко подвинула к себе телефон и позвонила Хумбабе. Судьба Нинсун-Бонавентуры решилась в течение трех минут.

На следующее утро ничего не подозревающая сестра Бонавентура получила письмо из монастыря. Зачем? Что они ей пишут? И к чему эта официальность, ведь она совсем недавно там была и через четыре дня опять туда собиралась. Стараясь отогнать от себя недобрые предчувствия, вскрыла конверт и поднесла к глазам ряды аккуратно напечатанных строчек. Не может быть! Она-то считала, что останется в этой больнице до самой смерти! За что?! Доктор Макгрене, надо срочно рассказать ему обо всем!

Шамаш был в буфете. Увидев приближающуюся к нему Нинсун, он мрачно заказал вторую чашку кофе и молча показал ей на пустой столик в углу.

— Ну, что-то случилось, не так ли?