Анатолий Маев - Генетик

Завтракать совершенно не хотелось — аппетит отсутствовал. Выпив один за другим два стакана крепкого чая, Еврухерий вернулся к тетради. Он вертел ее в руках до тех пор, пока не заметил, что напечатанные на задней обложке афоризмы известных людей оказались перевернутыми. Тогда и записи предстали в нормальном виде. «Коренной москвич» порадовался тому, что одной загадкой стало меньше, и углубился в чтение. Периодически отрывая глаза от таинственных строк, он ненадолго задумывался и вновь возвращался к тексту.

После того как все двадцать четыре страницы были прочитаны, Макрицын, невзирая на ранний час, позвонил Ганьскому и попросил разрешения нанести ему визит. Но перед тем как выйти из дома, он решительно вырвал из тетради и уничтожил несколько листов, начинавшихся заголовком «Кемберлихин и Шнейдерман».

— А я грешным делом подумал, не случилось ли что с тобой, — сказал ученый, встречая гостя. И, сопровождая в гостиную, добавил: — Я через пару дней улетаю в Англию: пригласили лекции прочитать. Готовлюсь к поездке. Между прочим, несколько раз звонил тебе, но ты все где-то пропадаешь. А что это с тобой? Похоже, накануне ты лбом стену пробивал.

Вопрос Ганьского остался без ответа.

Присутствие в квартире Залпа и Кемберлихина оказалось для Еврухерия неожиданным. Со словами «На, взгляни» ясновидящий передал Аполлону тетрадь.

Едва прочитав половину страницы, Ганьский обратился к Макрицину:

— Ты совсем ничего не можешь сказать по поводу рукописи?

«Коренной москвич» ответил без промедления:

— Совсем ничего. Проснулся утром и на кровати нашел. Дома один был.

— Почерк твой?

— Мой, — уверенно подтвердил ясновидящий.

Аполлон Юрьевич закрыл глаза и круговыми движениями слегка растер виски, после чего встал и прошелся по комнате.

— Друг мой! Едва открыв тетрадь, я обнаружил поразительные вещи. Определенно могу сказать, что писал ты справа налево — это отчетливо видно по наклону и соединениям букв. А раз так, то получается, что еще и снизу вверх. Самое же удивительное и невероятное заключается в том, что все это указывает на поразительный факт: буквы ты писал перевернутыми. Как тебе удалось? Тем более каллиграфическим почерком? Зачем? Настоящая загадка!

Кемберлихин с Залпом подошли к Ганьскому посмотреть на текст.

— Неправдоподобно! — под впечатлением увиденного произнес Федор Федорович.

Аполлон Юрьевич снова приступил к чтению. По мере того как он углублялся в содержание, лицо его становилось все более напряженным. Он несколько раз глубоко вздохнул, нервно перебирая пальцами, закурил сигару. Ученый вгрызался в текст, многократно возвращаясь к уже прочитанным отрывкам.

— Это невероятно! Не-ве-ро-ят-но! — повторял Ганьский, изучив рукопись и пристально глядя в глаза Еврухерию. — В той части, что касается меня, — абсолютная правда! Пойдем…

Они подошли к книжному шкафу.

— До сегодняшнего утра здесь лежали мои дневники.

Ученый указал рукой в сторону пустых полок, на которых не успевшие покрыться пылью прямоугольные пятна четко указывали места, где хранились отчеты о научных работах за многие годы. Затем Аполлон Юрьевич подвел Еврухерия к небольшой плетеной мусорной корзине и произнес одно слово: «Смотри». Ясновидящий увидел осколки какой-то посуды. Ганьский пояснил, что это и есть разбитая чашка Петри, после чего достал из мусора два небольших пузырька, на одном из которых было написано «преципитант», а на другом «рН до корректировки».

— Постарайся хоть что-нибудь вспомнить! — попросил он.

— Странный ты, — с легким недоумением молвил Макрицын. — Я же сразу сказал: проснулся и на кровати нашел тетрадь, а откуда она — не знаю.

— Ты кому-нибудь показывал ее или говорил о ней? — плохо скрывая тревогу, поинтересовался ученый.

Вопрос обидел ясновидящего.

— Ты что, Аполлон, меня за идиота считаешь?

Ганьский немного успокоился и дружелюбно произнес:

— Да, действительно, иногда у меня слово впереди разума бежит. Извини, виноват, не хотел тебя обидеть.

— Ладно, я не сержусь. Ты мне только скажи: про тебя там правда, что ли?

— К моему величайшему сожалению, Еврухерий, да.

— Получается, Марина шпионила за тобой? — вздохнул ясновидящий.

Ганьский опустил голову и задумался.

— Именно так, сколь ни горько это признавать, — тихо ответил ученый. — Я чувствовал последние пять-шесть лет что-то неладное и… ругал себя за излишнюю подозрительность. Если бы не моя привычка держать наиболее важные результаты исследований в голове, в Москве появился бы нобелевский лауреат в лице господина Зайцевского.