Анатолий Маев - Генетик

Наглость восьминогого вымогателя истощила терпение Семена Моисеевича:

— Это вы трехчасовые дергания двух потных гуманоидов искусством называете? Государством, говорите, охраняется? Еврухерий Николаевич, вы красноармейца с «Максимом» в прихожей, случаем, не заметили?

— Не было там никого, — как на духу выпалил Макрицын.

— Вот видите, ваше утверждение не соответствует истине — государством не охраняется, — почесав затылок, произнес космополит, обращаясь к пауку.

— Требую пару червонцев золотом за просмотр внести! — в третий раз произнес мохнатый, но уже откровенно агрессивно.

Макрицын отступил на полшага назад, когда «полуфранцуз-полуеврей» вновь обратился к нему:

— Наглое создание, не правда ли? Доказательства предъявить не может, а деньги вымогает. Предлагаю на него дустом посыпать для корректировки его коммунистического сознания.

Услышав про дуст, паук мгновенно взобрался по канату под потолок и исчез из виду.

— Федор Федорович, да оторвитесь вы, наконец, от своей бумаги! — вновь проорал Макрицын. — Повторяю: жена ваша уже три часа вам со Шнейдерманом изменяет!

Кемберлихин оставался невозмутим, продолжая рисовать.

— В сроках ошиблись, Еврухерий Николаевич. Не три часа, а семь лет и одиннадцать месяцев, — уточнил космополит. — Только зря вы орете, друг мой.

— Я не забыл, что вы говорили! — откликнулся ясновидящий. — Но ведь Федору Федоровичу позволяют видеть!

— Совершенно верно. Но он-то видеть не хочет. А люди, напомню, видят только то, что хотят видеть и что им позволяют видеть. И ни в коем случае не по отдельности.

Боковым зрением Макрицын вдруг заметил какие-то силуэты справа от себя. Он повернулся и оторопел от неожиданности: изящной легкой походкой шла молодая женщина неотразимой красоты в малиновом газовом платье — это была Виолетта. Под руку ее держал старик лет восьмидесяти, ухоженный и очень дорого одетый. А параллельно им на велосипеде медленно ехал Шнейдерман. Едва разглядев соратника, Еврухерий моментально повернул голову в ту сторону, где несколько секунд назад были Боб Иванович с Галочкой и Кемберлихин, — увидел песочницу, в которой играли дети.

— Куда они направляются? — только и смог выдавить из себя ясновидящий.

— Еврухерий Николаевич, неужели вы не в курсе того, что как раз лет двадцать назад Виолетта сменила профессию и стала артисткой? — откликнулся Семен Моисеевич.

— Боб говорил.

— Так вот. У нее сегодня дебют. Творческое начало, так сказать, в кино идет сниматься.

— А что за старик рядом?

Космополит удивленно посмотрел на «коренного москвича» и очень эмоционально спросил:

— Друг мой, неужели вы не догадываетесь?!

Еврухерий помотал головой.

— Любовник ее, — кратко объяснил его собеседник.

— А почему Боб не видит? Он не хочет видеть?

— Нет, ему не позволяют видеть. Теперь, надеюсь, вы четко понимаете значение моего великого открытия?

— Да! — не раздумывая, ответил ясновидящий. — Люди видят только то, что они хотят видеть и что им позволяют видеть. И ни в коем случае не по отдельности, — повторил он слово в слово. И тут же продолжил мучить своего спутника: — Но любовник-то ей такой зачем? Виолетта же красавица, нормального могла бы найти.

Лицо Семена Моисеевича сделалось грустным, из груди вырвался глубокий вздох:

— Тяжело мне с вами, Еврухерий Николаевич, все с азов объяснять надо. Ну сами подумайте: баба из глухой провинции, медсестра, образования нет, таланта нет, и ни с того ни с сего — артистка…

Космополит на секунду прервался, о чем-то задумался и, словно извиняясь перед Еврухерием, произнес:

— Долго все это объяснять, а у нас времени нет — многое еще увидеть необходимо.

— А вы что, кратко изложить не можете?

Семен Моисеевич пристально посмотрел в глаза Макрицыну и произнес:

— Могу, но не уверен, что вы поймете.

— Да уж не дурней вас! — прозвучал дерзкий ответ.

— Что ж, — не обращая внимания на откровенный выпад, сказал космополит, — секретом это не является. Дайте карандаш и тетрадь, пожалуйста.

Ясновидящий выполнил просьбу. Размашистым почерком без соединения букв «полуфранцуз-полуеврей» быстро сделал запись, вернул принадлежности, и «коренной москвич» прочитал: «Творческое начало женщины опирается на финансовый конец мужчины». Как и предполагал космополит, краткое объяснение оказалось для Еврухерия слишком сложным. Семен Моисеевич вернул тетрадь и написал: «Постскриптум: касается бездарных особей. К большому искусству отношения не имеет».