Анатолий Маев - Генетик

— Я должен расценить это как угрозу, Виктор Валентинович, или предупреждение?

Гость не ответил.

Ганьский тоже взял паузу, заполнив ее чаепитием. От внимания ученого не могло ускользнуть плохо скрываемое раздражение на лицах обоих визитеров. Особенно выразителен был председатель, нервно ерзавший на кухонной табуретке, будто искал удобную позицию. Он сверлил хозяина квартиры недобрым взглядом, его веки слегка подергивались. Именно Вараниев нарушил молчание:

— Итак, Аполлон Юрьевич, возвращаясь к разговору по существу: что вы можете нам ответить?

Сделав последний глоток, Ганьский поставил пустую чашку на салфетку, чуть отодвинулся от стола и заговорил медленно, тщательно подбирая каждое слово:

— С вашего позволения, господа, начну по порядку. Во-первых, вы, находясь у меня в гостях, позволяете себе разговаривать со мной в весьма вызывающей манере, чего уже было бы достаточно, чтобы попросить вас покинуть дом. Однако я осознаю, что разговор между нами должен состояться. Во-вторых, в этой жизни я никому ничем не обязан, не считая, конечно, супружеских обязанностей и определенных обязательств по отношению к друзьям и близким мне людям.

— Обязаны, Аполлон Юрьевич, — тихо вмешался Шнейдерман. — Вы миллион получили, вам все оборудование купили. Не просто так ведь!

— Не отрицаю. Однако позвольте заметить, господа, что оплата любого труда — фактор само собой разумеющийся. Тем более многолетнего труда профессионала высокого уровня, коим я себя считаю, — спокойно отреагировал Ганьский.

— Но не в таких же размерах! — возмутился Боб Иванович.

— Вы абсолютно правы, уважаемый. Что такое миллион за подобную работу, за успешно проведенный эксперимент эпохального значения? В любой цивилизованной стране, где ученые не совмещают научную деятельность с продажей, прощу прощения, пуховых лифчиков на рынке, чтобы свести концы с концами, гонорар был бы несравненно больше, вы уж мне поверьте. Но это, так сказать, грустная проза нашей жизни. Однако продолжим. Я не стал бы утверждать, что жизнь Велика в моих руках, ведь его заболевание не приводит к гибели больного. Хотя умственная отсталость, равно как и все остальные проявления синдрома, не есть приятная перспектива. Так что точнее будет сказать, что в моих руках не жизнь, а ее качество.

— Мы не для того пришли, чтобы пускаться в дебаты! — вклинился в монолог ученого Вараниев. — Вы согласны выполнить наше требование?

Ганьский вышел из-за стола и скрестил за спиной руки.

— Если я вас правильно понял, вы требуете от меня взять и просто так отдать вам секрет моего препарата. Вынужден вас огорчить: не готов. А вдруг вы и впрямь власть захватите, тогда… Буду откровенен — на такой случай проводимая мною терапия есть, если угодно, моя охранная грамота, моя справка о неприкосновенности. Гарант моей жизни! Нет, нет, передача интересующей вас информации исключена полностью, пока я живу и здравствую. Более того, метод подавления клинических проявлений «синдрома попугая», который я разработал, есть ни много ни мало открытие мировой значимости. А любое открытие, представляющее из себя практическую ценность, очень дорого стоит.

— Мы готовы заплатить! — нерешительно заявил Шнейдерман.

Ганьский усмехнулся:

— Но я не готов продать. Иногда товар представляет бо´льшую ценность, нежели деньги. А теперь, господа, надеюсь, вы покинете мою квартиру. И прошу учесть: путь излечения от болезни пока неизвестен. Ни-ко-му!!!

— А вы коварны! Вы намного коварнее, чем я думал, Аполлон Юрьевич! — еле сдерживая эмоции, процедил сквозь зубы, вставая со стула, Вараниев. — Не разглядел я волка под шкурой ягненка… Вижу, разговор бесполезен. Запомните: никакой охранной грамоты у вас нет! И никакой справки о неприкосновенности у вас нет!

Вараниев быстро направился к выходу. Шнейдерман последовал за ним.

Голос ученого настиг их у самой двери:

— Прошу не забыть: через неделю Велимир должен быть у меня!

Что-то невероятное творилось в этот день на подступах к кинотеатру «Э. Пизод». Сотни граждан разного возраста, пола и достатка обращались к прохожим с одним вопросом: «Нет ли лишнего билетика?» Спекулянты взвинтили цены в десять-пятнадцать раз, но и у них уже нельзя было приобрести заветный клочок бумаги, дававший пропуск на сеанс ясновидения.

Супруги Ганьские подъехали за двадцать минут до начала сеанса. Марина пребывала в приподнятом настроении. Аполлон Юрьевич задержался в фойе у небольшой бронзовой мемориальной доски и прочитал, что кинотеатр был построен в одна тысяча девятьсот двенадцатом году по проекту выдающегося архитектора Эдуарда Карловича Пизода, чье имя и получил сорок лет спустя.