Поль Виалар - Жатва дьявола

— Ну вот, девочка, — сказал Альсид, когда они с Люсьенной вошли туда. — Понятно, это совсем не дворец, а все-таки твой собственный дом и твоя земля вокруг.

— Я тебе доверяю, — ответила она, — и я уж так решила, что пойду с тобой до конца.

— И мы пойдем с тобой далеко, — твердым тоном ответил он. — Куда дальше, чем ты думаешь.

— Я в тебя верю, — сказала Люсьенна.

И она действительно верила в него. В эту минуту ей вспомнилось, какую жизнь она вела с Обуаном: гости, пирушки, карты, поездки в город, и она дивилась себе, как она могла, хоть на краткое время, увлечься этой вольготной жизнью? Здесь перед ней был домишко, открытый всем ветрам, и еще надо было потратить много, много дней, чтобы сделать его пригодным для жилья, а все-таки она нисколько не пала духом, наоборот, чувствовала прилив бодрости и сил, каких никогда еще у нее не было, и предстоящий тяжелый труд вовсе ее не пугал. Пусть на их ферме будет совсем не так, как в «Белом бугре», но зато она здесь действительно у себя дома, в своем углу, она хозяйка, женщина, которая живет в законном браке с настоящим землеробом, человеком мужественным, который неуклонно идет к той цели, какую себе поставил, уж не собьется с пути, не заблудится, не поддастся никаким слабостям. Земли у них с Альсидом немного — каких-нибудь двенадцать гектаров (самое большое их поле одним концом доходило до полей Мишеля), но это маленькое владение целиком принадлежит ей с мужем, действительно им принадлежит, и Альсид, несомненно, сумеет извлечь из него все что можно. И вот она готова была работать, работать еще больше, чем в чужих людях, — ведь трудиться надо будет ради своего супружеского счастья, которое, как она видела, оглядываясь на прошлое, никогда по-настоящему не подвергалось опасности. На минуту ее захватило увлечение молодости — ведь молодость принимает мираж за действительность, а удовольствия — за счастье; но все это теперь растаяло, рассеялось, исчезло, стоило только посмотреть, что сталось с Обуаном: ведь он теперь уж не хозяин своему добру, и придется бедняге расстаться со своей фермой, — это уж наверняка: как он ни пытается выпутаться, а увязает еще больше.

И вот муж и жена принялись за работу, да так рьяно, что дня им не хватало, ночи казались слишком долгими, и оба старались сократить их, чтобы побольше поработать.

Адель же и Альбер царствовали теперь в своих владениях. Когда старшая сестра надоумила брата, как приобрести участок земли в Ормуа, она верно сказала ему, что теперь придется хозяйничать по-другому. Альсида они лишились, и это была большая потеря, но раз уж все равно пришлось бы рано или поздно с ним расстаться, раз судьба назначила ему идти своей дорогой, надо немедленно устроиться иначе. Адель наняла работницу, выбрала ее по своему подобию — крепкую и энергичную девку, ничего для нее не жалела, зато уж и заставляла ее работать во всю мочь. Леона, как звали работницу, не только готовила еду, но и ходила за коровами, — батрак обязан был лишь задавать им корму. Она занималась птицей, стирала белье, варила картошку для свиней, а так как эта работа не могла заполнить весь день, она еще вскапывала огород, полола его и поливала, ухаживала за цветами, которые Женеты разводили даже в самые тяжелые времена, и Леона выращивала их, можно сказать, с любовью, с особой заботой.

Нанят был и работник, парень тридцати лет, который был на фронте, счастливо отделался одним-единственным, да и то легким, ранением и никогда не говорил о войне. «Только время зря теряли», — так он характеризовал войну. Новый батрак был не из тех, кто заводит свое хозяйство, он не имел таких стремлений, но на других работал, как будто на себя самого, — из склонности, из потребности в работе и из любви к земле, подобно тому как Леона питала любовь к цветам в хозяйском садике.

Работала на ферме и жена Альбера — он женился.

Ведь когда Альбер услышал, что Люсьенна будет жить далеко, он сказал, что возьмет себе жену. Он решил это не из чувства досады, но и огорчение от разлуки с Люсьенной сыграло тут немалую роль. Но, главное, он хотел положить конец мечтаньям, осуществить которые, впрочем, никогда и не помышлял. Будь Люсьенна свободна, он с радостью женился бы на ней, хотя и помнил, что она была любовницей Обуана; но в ее разрыве с Обуаном и в том, как она вела себя после этого, он видел глубокую ее серьезность да также и привязанность к мужу, — и он сознательно оставался в тени, любил и не смел признаться в своем чувстве. Люсьенна была единственным образом любви, который был в его жизни, и вот она ушла; он не преследовал ее, на это у него не было ни времени, ни сил. Он женился — ему давно следовало это сделать, чтобы иметь детей, которых он все мешкал произвести на свет, а ведь они теперь были необходимы: земли на «Краю света» купят еще больше, и в дальнейших наследники должны продолжить род и хозяйство Женетов.