Кайли Фицпатрик - Гобелен

Мадлен допила кофе и посмотрела на часы. Кабинет адвоката находился на соседней улице, но ей не хотелось опаздывать. До сих пор Мадлен совсем не думала о материнском завещании и сейчас ощутила страх при мысли о предстоящем разговоре — неизбежном напоминании о смерти Лидии.

Кабинет находился на серой террасе с плоским фасадом, в самом начале улицы. Возле двери имелось переговорное устройство. Мадлен нажала на кнопку, и в динамике послышался молодой женский голос.

Голос принадлежал секретарше. Когда Мадлен поднялась по застеленной ковром лестнице, оказалось, что кабинеты на втором этаже выглядят куда более современно, чем само здание. Светловолосая секретарша взяла пальто Мадлен и пригласила ее присесть на кожаный диван.

Мадлен оглядела небольшую приемную, чистые стены, украшенные акварелями, и неожиданно успокоилась. Блондинка повесила пальто Мадлен и улыбнулась, извинившись за Чарльза, который задержался в пробке. Она добавила, что он опоздает совсем немного, и Мадлен тут же услышала звон ключей. Входная дверь распахнулась и с шумом захлопнулась, затем до Мадлен донеслись шаги — кто-то поднимался по лестнице.

Чарльз оказался крупным румяным мужчиной средних лет с живыми манерами, и Мадлен сразу почувствовала себя рядом с ним непринужденно. Его присутствие наполняло комнату веселой энергией — она же ожидала чего-то другого. Отсутствие мрачности и серьезности стало для нее большим облегчением.

— Заходите, заходите, Мадлен. Прошу меня простить — проклятые дорожные работы.

Он распахнул дверь кабинета и последовал за Мадлен, потом закрыл дверь.

— Садитесь, — предложил адвокат, указывая на круглый стол красного дерева, вокруг которого стояло несколько мягких изящных кресел.

На столе были одинокая папка, большая стеклянная пепельница, графин с водой, два стакана и две ручки.

Мадлен села и выглянула в окно, пока Чарльз продолжал последними словами ругать людей, которые начинают дорожные работы в час пик.

Он снял пальто и бросил его на одно из свободных кресел, потом принялся искать очки.

Мадлен продолжала смотреть из окна на улицу, где по тротуару медленно шла сгорбленная старая женщина. Она опиралась на палочку, такую же изогнутую, как ее спина. Женщина остановилась, чтобы потуже завязать под подбородком разноцветный платок, подняла глаза и посмотрела в окно, прямо на Мадлен. Их глаза встретились, женщина безмятежно улыбнулась и приветственно поклонилась, после чего пошла дальше.

Мадлен вдруг ощутила прилив сил и повернулась к Чарльзу, которому наконец удалось найти очки. Он уселся за стол напротив Мадлен.

— Итак, вы готовы? — спросил он, направив на нее поблескивающие половинки очков, а в его глазах заплясали искорки.

Мадлен сглотнула и кивнула.

— Да, я готова, — ответила она.

Когда Мадлен опомнилась и снова смогла воспринимать окружающий мир, оказалось, что она находится рядом с входом в аббатство Святого Августина. Она шла пешком уже почти полчаса.

Если бы Мадлен немного подумала, она бы сообразила, что других наследников у Лидии нет. Таким образом, коттедж, его содержимое и скромная сумма в ценных бумагах были завещаны ей. Лидия являлась единоличной владелицей коттеджа — условия ее развода с Жаном были справедливыми. К тому же она всегда разумно распоряжалась деньгами.

Мадлен ощущала в сумке тяжесть блокнота. Вчера вечером она положила в блокнот копию документа, написанного Элизабет Бродье, и теперь все свидетельства были собраны вместе. Мадлен решила, что не должна с ними расставаться ни при каких обстоятельствах.

Она подошла к руинам аббатства.

Заплатив за вход, Мадлен быстро прошла через небольшой музей на территорию аббатства. Здесь никого не было, и, хотя утро уже подходило к концу, воздух оставался холодным, а свет был призрачно-серым, как будто зелень накрыло пеленой.

Мадлен, словно в трансе, бродила между разрушенными стенами и колоннами, как будто надеялась, что руины когда-то великолепного здания расскажут ей о том, что здесь происходило во времена ликвидации монастырей. Мадлен знала, что аббатство Святого Августина не входило в список аббатств, оказавших сопротивление Генриху, и не было занято силой. Однако руины продолжали возносить небесам безмолвную жалобу. Унесли ли слуги короля все сокровища, в том числе и священную реликвию, о которой упоминала Элизабет Бродье? Была ли та реликвия тем, за чем охотится Ватикан, — дневником, написанным Леофгит?