Кайли Фицпатрик - Гобелен

Но последние несколько строк привели обоих в недоумение. Если это были стихи, то их записали с использованием какого-то шифра или же автор был пьян. Выглядело это полнейшей абракадаброй — набор непонятных и непроизносимых слов.

Однако вторая половина переведенного текста имела вполне определенный смысл:

Я согласился занять пост главного представителя короля Генриха в маленьком приходе, где церковь не уничтожили. Я не могу отказаться от сутаны и не стану стыдиться бритой головы. И приму условия новой церкви, когда они будут объявлены.

Когда рушился мой дом — Кентерберийское аббатство, я пытался не предаваться печали и не считать разборку камней и дерева осквернением святынь — ведь это всего лишь здание.

Многие сокровища аббатства Святого Августина находились в хранилищах собора. Именно туда сразу же направились люди Генриха. Они потребовали опись, чтобы король, когда приедет взвешивать золото, мог быть уверен, что получил все.

Однако наш аббат обладает быстрым умом, и он придумал, как сохранить немногие сокровища, не попавшие в опись. Отправляясь в свою новую церковь, я незаметно увез с собой величайшее из них. То, что никогда не должно быть расплавлено для получения денег, которые будут потрачены на войну.

Затем шла подпись: Иоганнес Корбет.

Они довольно долго сидели молча.

Потом Николас взял бутылку с «Обаном» и посмотрел на Мадлен, вопросительно приподняв бровь. Она кивнула, и он налил виски в пустой стакан.

— Интересно знать, что же это такое — «То, что никогда не должно быть расплавлено для получения денег, которые будут потрачены на войну»? Вероятно, нечто чертовски священное.

Мадлен рассмеялась.

— Звучит кощунственно.

— Нельзя совершить кощунство, если не веришь в святость предметов или человеческих останков, — мгновенно последовал ответ.

— Согласна. Но средневековая церковь относилась к этому очень серьезно. Святые являлись сосудами божественной благодати. Так что их останки становились носителями святости в физическом мире. Именем таких мощей приносились клятвы.

Мадлен не стала упоминать о клятве Гарольда и Вильгельма, изображенной на гобелене Байе. Ей хотелось еще раз взглянуть на него и более тщательно изучить после перевода описания встречи Леофгит с Одерикусом.

Николас бросил на нее странный взгляд, и Мадлен испугалась, что могла произнести последнюю фразу вслух, не отдавая себе в этом отчета.

— Так вот как вы себя ведете на лекциях? — спросил Николас, и в его глазах появился хитрый блеск.

— Извините, иногда я обо всем забываю.

— Продолжайте в том же духе! — Он поднял бокал. — Это поможет. Когда вам нужно вернуться в Кан?

— В среду. Я взяла дополнительный выходной. Хочу съездить в Лондон.

— Есть причина?

Мадлен охватили сомнения.

— Вы не должны отвечать, — спокойно сказал Николас.

— Ничего личного. Я намерена зайти в Государственный архив в Кью. Меня интересует оригинал завещания. Помните, я рассказывала вам об исследовании моей матери?

Он кивнул.

— Она побывала в архиве и сделала копию завещания семнадцатого века. Я бы хотела увидеть оригинал.

— Фамильная история?

— Да.

И вновь Мадлен захотелось поведать Николасу о дневнике. Она уже открыла рот, собираясь рассказать о нем, но в последний момент передумала. Какой-то невидимый страж охранял дневник, и он вновь помешал ей заговорить, хотя ужасно хотелось. Николас заметил ее колебания.

— Вы хотите что-то сказать?

— Ничего особенного. Можно мне сделать копию предполагаемого стихотворения? Думаю, если займусь им более плотно, то увижу какой-нибудь смысл.

— Не возражаю. Но помните, что это секретные материалы!

Мадлен улыбнулась и кивнула, но не сумела сдержать зевок. Николас встал и потянулся. Потом он снял очки и рассеянно провел ладонями по густым черным волосам, глядя в окно.

— Вы только посмотрите, какая луна!

Николас надел очки. Мадлен проследила за его взглядом.

Золотой серп луны поднялся над силуэтом города — прямо над шпилем собора. Луна испускала призрачный свет, и черный шпиль собора протыкал бледный нимб.

Этот памятник уже стоял, когда в семнадцатом столетии монах писал свои рунические хроники, — его построили в одиннадцатом веке. Дети Леофгит могли быть свидетелями строительства Вестминстерского аббатства. И его шпиль до сих пор возвышался над Кентербери.

Николас подошел к окну, Мадлен последовала за ним.