Владимир Высоцкий - Черная свеча

Бригадир смерил его оценивающим взглядом и ответил, стараясь не выдавать раздражения:

— Ничего особенного, если не считать — о побеге знает администрация.

— И ты?! — Гнатюк явно пытался затеять скандал.

Упоров еще не мог угадать причину дерзкого поведения Гнатюка, решил — он хочет стать бригадиром.

— И я, — подтвердил Вадим. — Теперь вот знает вся бригада.

— Хай себе бегуть! — поддержал Гнатюка его земляк Иван Дурковец. — Сам тож бегал, ни с кем не советовался. Каждый свое право имеет, верно, мужики?!

Мужики промолчали. Они смотрели на стоявшего в углу бригадира. Но Иосиф Гнатюк на том не успокоился, точно Чапаев бурку, сбросил с плеч узковатый пиджак, поддернул рукава рубахи.

Бугор сделал вид, что ничего не происходит, снова сказал:

— Никто не вправе запретить бежать любому из нас. Но придется уплатить всем: три месяца без зачетов, без ларька, год отмываться…

— Жах! — сколоченный из листвяковой доски стол вздрогнул внезапно и коротко: Иосиф Гнатюк обрушил кулак на выпуклое днище алюминиевой чашки, превратив ее в блин.

Будущая схватка уже обозначила свою природу выжидательным напряжением чувств. Упоров освободился от бушлата. Остальные вели себя не так остро, но он знал точно — драка будет общей, и хорошо, если никого не убьют. Именно в этот щекотливый момент самый младший из бандеровцев, всегда безмолвный, исполнительный Семен Костич тусклым голосом произнес:

— Бежать хотел я…

Потер виски прозрачными пальцами и убрал взгляд в пол. Говорил трудно, протаскивая слова сквозь стиснутые зубы:

— Больше не могу. Извелся, как черт на меня плюнул. Пусть смерть, но чтоб на воле…

Не остывший Гнатюк и в самом деле завелся на драку, подвинул локтем Ключика, однако чуть погодя замер. Острие ножа жалило левый бок возбужденного Иосифа.

— Хватит понтоваться, баклан, — сказал ему Зяма Калаянов с улыбкой, больше напоминающей оскал.

— Погань жидовская! — зарычал Гнатюк.

Зяма побледнел и стал похож на человека, способного принять самое крайнее решение:

— Я тебя зарежу, голубь…

Упоров облегченно выдохнул: все бандеровцы стояли под ножами, угрюмо поглядывая на дерзкого бугра. А тот с видимым удовольствием думал о том, что он — счастливый человек: у него есть с кем попытаться надурить эту сучью власть. Жаль бандеровцев: надежны в работе и многое умеют лучше других, но и лощить перед ними не следует.

— Сеня, — Вадим коснулся рукой головы Костича. — Ты должен понять: игра может быть только общей, поодиночке нас схавают.

Повернулся, указал пальцем на Гнатюка:

— Слушай ты, полудурок! Власти захотел?! Отдам! С теми, кто за тобой пойдет.

— Мы уйдем вместе, — выдавил без угрозы Иосиф.

— За нас решать не надо, — поправил его Дурковец, — прежде треба думать…

— Валяйте — думайте!

Бригадир наклонился, поднял с пола бушлат:

— Думайте! Срок — до утра!

Утром бандеровцы избили Гнуса, убежденные в том, что он их продал. Тем все кончилось…

На следующий день, как и просил Лысый, он был на вахте точно в десять. Вместо Лысого подошел не подвластный возрасту капитан Серякин — человек безумной храбрости, сердцеед и пьяница.

— Это я тебя дернул, — объяснил капитан, пользуясь выражениями тех, кого он охранял вот уже двадцать лет. — Назови четверых бульдозеристов для перегонки машин. Но чтоб без подлянок: отправлю в сопровождение хороших стрелков.

— Куда им бежать, гражданин начальник?

— Куда все бегут? Ты куда бегал?! Впрочем, это я — к слову. Хозяин тобой доволен. Начальству нынче нужен флаг для показухи…

— Плохо работаем разве, гражданин начальник?

— Прекрасно! Если бы еще…

Серякин выпустил в раздумье табачный дым и уставился на зэка большими, нахальными глазами ловеласа. Ему было что сказать, однако капитан не решился:

— Не буду тебя расстраивать. До тебя там делегация, заключенный Упоров.

Он прищелкнул пальцами с искренним сожалением:

— Эх, жаль, ко мне такие делегации не ходят! Иди в караулку. В твоем распоряжении десять минут. Ни секунды больше! Ты же не хочешь, чтоб я стал старшим лейтенантом?

«Олег Степаныч с утра зарядился, — думал Упоров, шагая за молчаливым и чем-то недовольным старшиной. — Что же он мне хотел сообщить важное? Может, о том побеге…»

Перед дверью, на которой висел плакат, изображающий молодого чекиста, зорко смотрящего вдаль, старшина остановился, произнес, как приказ:

— Здесь!

Выразительно щелкнул крышкой карманных часов, но тем не успокоился и постучал по крышке желтым ногтем.