Владимир Высоцкий - Черная свеча

— Здесь меня знают, Вадим. Увечье мое фронтовое уважают…

Лицо бывшего минера начало терять углы, и по глубоким морщинам по-детски легко скользнула слеза. Зэки, уже сбросив улыбки, закивали бритыми головами, выражая свою солидарность, тени их, плотно прилипшие к красноватой земле, тоже кланялись в сторону тени бугра.

Упоров смотрел на минера и видел, как тысячи таких вот укороченных вечной нуждой патриотов поднимаются в ржавом свете закатного солнца из струпьев окопов, бегут, загребая рваными сапогами уставшую от безделья, жирную землю. Впереди них, на том чудесном вороном коне, отец с обнаженной шашкой: «Ура»! Ему даже показалось, что плачущий Лука сейчас распахнет свой морщинистый рот и закричит это самое «ура!»

Отвоевали себе тюрьмы, лагеря, несчастных детей и жен… Искалеченная наивность. Ты строишь, воюешь, защищаешь, охраняешь и одновременно сидишь в огромной тюрьме с удивительно поэтичным названием — Россия.

— Нет! — говорит Упоров в заплаканные глаза минера. — Два раза не повторяю, но тебе скажу, чтобы ты запомнил: нет!

Чувствует озноб от враз похолодевших взглядов просителен, знает — они не должны видеть твоих переживаний. Все надлежит пережить в себе, спокойно, тогда зэки постоят, пошмыгают носами и, склонив к земле лица вечерними подсолнухами, разойдутся без слов, без угроз. Останется одно лицо с грязными потеками по небритым щекам, глаза, подслеповато моргая, глядят ему в спину с мольбой и упреком…

«Мы все зажгли не ту свечу, — пытается освободиться от груза совершенного зла Упоров. — Целый народ! Вся страна! Потому и потемки нас окружают, живем на ощупь, не пытаясь разглядеть сквозь черный чад: кто там взобрался на верхние нары, чтобы вершить твою собственную судьбу? Откуда они берутся? И ты туда же… за ними, ну зачем?» Вопрос к самому себе таинственно повращался вокруг его головы, давя с ощутимой болью на виски. Потом это слегка озлобленное любопытство сменило другое состояние души: жалко калеку, так жалко, что хочется заплакать вместе с ним. Хочется простить, догнать, обнять, покаяться и получить очищение, всем открыть слепоту собственного сердца. Так просто…

Но тогда ты уже — не бугор.

— Они убьют тебя…

Голос оскорбительно равнодушен, хотя и тверд. Ничего не объясняет, лишь констатирует то, что непременно произойдет. Рок.

— Ворам сейчас надо думать о собственной безопасности. — Упоров не упрямится, ему хочется немного поиграть, чтобы предугадать развитие событий. Он — в сомнениях…

— Они убьют тебя, — шея Лысого осталась в прежнем положении, как не изменилась и интонация голоса.

Никандра замер. Он всегда делал так, по-звериному неожиданно, если речь шла о чем-то очень серьезном.

Вадим оценил — последнее предупреждение. Надо решать. С хрустом сцепил за спиной пальцы, взглянул в низкое небо, по которому ветер гнал в сторону тундры растрепанные тучи.

— Мне нужен твой совет…

Никандра немного расслабился, облокотился плечом на штабель крепежных стоек, сероватое лицо его покрылось легким румянцем, и крупный розовый нос перестал выделяться самостоятельной кочкой.

— Пока ты будешь им нужен…

— Но могу и не пригодиться?!

Движением блохастого пса Лысый коротко почесал за ухом, улыбнулся ленивой улыбкой:

— Можешь. Возьми в бригаду Никанора.

— Слыхал, что говорили мужики на спиногрызов?

— Не глухой. Потому и не советую тебе брать шелупонь, навроде Психа или Голоса.

— Голоса как раз и возьму.

— Интересно.

И Никандра в самом деле поглядел на Вадима с неподдельным интересом:

— А что?! Здесь ты прав. Евреев просто не люблю…

— За что?

— За что все их не любят? Завидуют, должно быть. С зависти все и идет. Голоса оставь: такой ловкий ум отдавать в чужие руки не годится.

— Дьяка тоже не годится отдавать? — Упоров улыбнулся.

— Сходка решила, — вздохнул Никандра. С ним тебе будет удобно. Это с одной стороны… С другой, постарайся, чтоб его лукавая честность не стала твоей собственной.

Упоров осторожно провел ладонью по бревну, не сводя с Никандры отсутствующего взгляда:

— Возьму, пожалуй. Деваться некуда. Перевоспитаем. Ха-ха!

— Тебя попросят взять еще двух жуликов. Блатные они — при нем.

— Одного. Хрен пройдет той шпане! И торгов не будет, иначе свалю с бригадирства. Я же — лучший проходчик на Колыме.

Мимолетом запустив в ноздрю мизинец, Лысый опять замер. Упоров наблюдал за ним терпеливо, зная — бывший бугор думает в его пользу.