Евгений Будинас - Дураки

Осматривал он все придирчиво и увлеченно, бревенчатые стены в доме Дудинскаса даже ощупывал. За столом, ко всеобщей радости, «отвязался» и принял вполне основательно, нажимая преимущественно на самогон и закусывая соленым огурцом с медом.

До поздней ночи в доме Дудинскаса играла гармошка, орались частушки, причем не только советские и на мове, но и на немецком, да такие, каких господин Доневер никогда дома не слышал. Немецкие блестяще исполнял Петя Огородников, чем потряс господина Доневера. Он же и переводил. При этом гости по-немецки раскачивали подвешенные на цепях лавки, а господин Доневер в подаренных ему лаптях лихо отплясывал. И даже соревновался с Дудинскасом, кто кого пересвистит, по-хулигански сунув в рот сразу четыре пальца.

Не участвовал в веселье только его главный охранник, белокурый и голубоглазый юноша с тонкими пальцами. То и дело он выходил во двор и озабоченно поглядывал по сторонам.

Прошлой осенью, за строгим европейским ужином в гостиной загородного дома господина Доневера, неподалеку от Ганновера, они любовались закатом за большим, во всю стену окном с видом на озеро. Приборы и посуда были из белого серебра, играли Шопена, живой звук; сдержанный хозяин ел только дыню, отрезая кусочки от ломтика на тарелке и медленно жуя, пил он только минеральную воду without gas. Едва стемнело, как позвонил главный охранник, видимо, этот же, и попросил жену господина Доневера распорядиться, чтобы задернули штору.

— Какого черта! — шутливо возмутилась хозяйка дома. — Пусть будет виднее. Целиться удобнее, по крайней мере, попадут именно в него.

Перед застольем пошли к кринице.

На старых кладках с кривыми жердями поручней и прогнившим настилом господин Доневер приотстал от компании и надолго замер, глядя на замшелые дубовые сваи в черной, со взбитыми клочьями пены, воде, затененной листвой склоненных над ней ив. За ними его взору открывалась река, ее плавный изгиб, где она как бы застывала, готовясь ринуться в собранную сваями горловину. Чуть дальше виднелась просторная, залитая закатным солнцем поляна со стожком — к ней спускался заброшенный сад, из-за крон которого, черных в контрастном свете, блестела крытая цинком новая крыша дома, похожая на озеро, вдруг взмахнувшее крылом.

Аист над мельницей планировал в безумной тишине.

Точно так же стоял здесь двадцать лет назад Дудинскас, впервые оказавшись в этой деревеньке без названия, куда он приехал еще молодым литератором, спасаясь от городской суеты и суматох, чтобы купить здесь за бесценок (шестьсот пятьдесят рублей, дешевле, чем шкаф из гарнитура) хатку-развалюху, и еще ничего не зная, даже не подозревая о великой историчности этих мест и тем более об их роли в его судьбе, но испытывая чувство, будто бы он здесь родился и вырос и никогда отсюда не уезжал, а только и отлучился ненадолго, чтобы встретить у кладок приехавших в гости друзей...

Дариел Доневер вздохнул и повернулся к Дудинскасу, присевшему на ствол наклонившейся к воде ивы.

— This is very beautiful. Really wealthy [47] Это очень хорошо. Настоящее богатство. , — сказал Дариел Доневер по-английски. — Wonderful area. It seems to me, that only here you can taste the sense of life. In this sense you are a very rich person [48] Это замечательное место. Мне кажется, только здесь можно ощутить смысл жизни... И в этом смысле вы очень богатый человек. .

Так иностранный миллиардер Дариел Доневер окончательно утвердил местного горе-помещика в решении: сделать здесь музей, необыкновенный, «живой», мало того, добиться его окупаемости, то есть вырваться. И никогда отсюда никуда не уезжать.

Назавтра господина Доневера принял глава государства Вячеслав Владиславович Тушкевич. Несмотря на занятость.

Прибыли на пятый этаж бывшего здания ЦК на улице Фридриха Энгельса в полном составе, включая обоих послов. Выглядели все хорошо, хотя почти не спали. В приемной к ним присоединились Месников с Куренковым, еще несколько высокопоставленных чиновников. К удовольствию Дудинскаса, ни Галкова, ни Слабостарова среди них не было.

Расселись за длинным столом для совещаний. Уместились в один ряд вдоль стены с окнами.

Виктор Евгеньевич огляделся с интересом. В этом кабинете он не однажды бывал при Орловском. Не изменилось почти ничего, разве что мебель заметно обветшала да вместо генсека на стене появился цветной портрет первопечатника Франциска Скорины.

Вошла секретарша в мягких домашних тапочках и подала кофе. Кофе был плохой и уже с сахаром, чашка Дудинскасу досталась с отколотым краем.