Евгений Будинас - Дураки

Но, к общему удивлению, у Сорокина ничего не получилось. И дела у него не пошли лучше, чем в колхозе. Оказалось, что порядок навести в чужом деле любому сложно. А именно чужим для себя делом Сорокин воспринял все прожекты Дудинскаса.

На работу он приходил к девяти. И Виктор Евгеньевич частенько вынужден был в нетерпении его дожидаться. Однажды не выдержал:

— Неужели ты не понимаешь, что если человек до девяти дрыхнет, то он не хозяин?

Сорокин ответил резко:

— Я не хозяин.

Потом смутился, стал пояснять:

— Я не дрыхну, я в пять встаю. У меня же семья и дома хозяйство...

Про то, что он дома все тянул, Дудинскас знал, причем тянул образцово, чего Виктор Евгеньевич и здесь от него ожидал. Но дома Сорокину хватало под завязку: сначала одну дочь выгодовать, потом вторую (разумеется, он любой ценой хотел поселить их в городе), теперь еще и внук подоспел...

В Дубинках он поначалу завел гусей, индюшек, перестроил по-своему свинарник, но вскоре сник. Все у него из рук стало валиться: похоже, история с увольнением его крепко надломила, особенно то, как отобрали у него недостроенный дом и какое выдали выходное пособие — всего в пересчете получилось по нескольку долларов за каждый год председательства... Свиней в перестроенный свинарник он так и не поставил, куры у него отчего-то не неслись, бычки на откорме только худели. Потом и куры, и индюшки вовсе куда-то исчезли. Разве, мол, углядишь?

— Но дома-то у тебя все порядке! — заводился Дудинскас. — И куры несутся...

— Так то — дома... Там хозяйский глаз.

Но на работе ты весь день, а дома только рано утром да поздно вечером.

— Там свое. А тут?..

Аргумент серьезный, попал Сорокин как бы в самую точку. Не мог же Дудинскас не понимать разницы их положения: собственник, хозяин, богач и наемный работник. Разве объяснишь, что с радостью бы он с Сорокиным поменялся.

Выход Виктор Евгеньевич придумал, как ему казалось, весьма остроумный.

— Чего ты маешься? — сказал он однажды. — Тащи сюда свою корову и теленка. Ставь отдельно, поросят тащи... Хочешь две, хочешь три коровы? Хоть десять... Мы тебе скот подешевке продадим, все оформим, будет твое... А хочешь, оформим договор и передадим тебе все хозяйство...

Сорокин смотрел недоверчиво. Назавтра принес Дудинскасу заявление с просьбой его уволить:

— Не мучай ты меня этим. Я у тебя кем хочешь буду, что скажешь — все исполню, хоть на кухню, хоть на навоз. Только ты меня хозяином не заставляй.

Совковое мышление укоренилось в нем генетически: на работе надлежит получать жалованье, на получку покупать промтовары, а жить на всем домашнем — оно ведь свое, даровое. Неважно, что гробится на такое «даровое» втрое больше сил, чем если бы заработать деньги и купить. Свое остается своим и оттого отделенным от зарплаты за должность, попасть на которую, пусть на любую, пусть даже пришлось бы за сорок километров ездить в район, так и осталось для Александра Яковлевича идеальной жизненной схемой и щемящей мечтой.

Сорокина после этого разговора Дудинскас отодвинул, а в Дубинки откомандировал своего студенческого приятеля Геннадия Максимовича, которого незадолго до того вытащил из какого-то полуразвалившегося электронного «гиганта», где тот прозябал в инженерах.

О новых задачах Дудинскас сказал ему просто:

— Держи оборону.

Больше говорить было и не надо. Старая школа. Тридцать лет уже дружили.

— Ничего особенного от тебя не требуется. Потяни этот «колхоз», пока я тут дела раскидаю, пока освобожусь, — месяца два-три, может быть, полгода.

Сговорились, что для упрощения задачи всех бычков они сразу пустят на колбасу, землю им запашет-засеет и урожай соберет соседний колхоз — за то, что Геннадий Максимович передаст ему все артефактовские тракторы, плуги, косилки и комбайны, совсем, как оказалось, не нужные на полутора сотнях гектаров, когда их ремонт стоит дороже, чем весь собранный урожай... А все остальное здесь пусть, мол, пока существует в «тлеющем режиме».

— Это ненадолго, — успокоил приятеля Дудинскас, — до лучших времен.

— Понял, — потухше сказал Геннадий Максимович с нажитым, как оказалось, за тридцать лет сарказмом. — Задача для идиота: держать оборону до лучших времен.

Дудинскаса уже не хватало. И, даже решив законсервировать Дубинки, чтобы разобраться с городскими делами, он понимал, что выходов с деревней у него остается только два.