Наталия Терентьева - Училка

— Пожалуй, я все же набью морду Громовскому, мне так будет легче.

— И правда, — согласилась я. — Чем сопли жевать.

— А я тогда Юлии Игоревне еще одну кнопку подложу, да, мам? На стул?

— В смысле — «еще одну»? Настя!

— Ну, на первую она села, заплакала. Я ей еще подложу, она опять заплачет.

Андрюшка взял Настю на руки.

— У девочек есть другие способы борьбы, Насть. Это мы, мужчины, такие страшные, у нас волосы растут на лице, ноги огромные, голоса толстые, мы только драться можем. А вы — по-другому…

— Как? — Настька доверчиво смотрела на своего дядю.

— Тебя мама научит, да, мама?

— Мама сказала — пусть папа сам решает, куда ему ехать. С кем.

— Конечно, — я погладила ее по голове. — Настюня, слезай, отпускай Андрюшу к собственным детям. Пусть папа решает, а мы ему поможем. Нарядимся, улыбнемся.

— И прыщей у нас нет, да, мам?

— Нет и не будет, Настюня.

— Хорошо, я поняла. — Настька нахмурилась, подумала, потом сказала: — Я сейчас на Никитосе проверю. — Она заранее сладко разулыбалась, подошла к комнате и милейшим голосом проговорила: — Никитосик, ты не можешь за меня все убрать на моих полках в шкафу?

— Бэ-э-э-э!.. — заорал Никитос, выскочил из комнаты и стал стрелять в Настьку плотными бумажными шариками из какого-то самострела, который он соорудил из сломанного малышового автомата.

Настька, понятно, от неожиданности заревела.

— Не сработало, — засмеялась я.

Настька растерянно посмотрела на меня.

— Что ты! — махнула я рукой. — Это тонкая наука! Если бы так просто все было! Потом поговорим. Андрюша, иди уже, а то неудобно перед Евгенией Сергеевной.

— Мне, главное, перед своим желудком неудобно, — засмеялся Андрюшка. — Пока доеду… Ладно-ладно, не переживай, мне полезно поголодать.

Андрюшка ушел, а я, как обычно, некоторое время чувствовала пустоту и одиночество, несмотря на бурную жизнь, которая параллельно шла в детской комнате. В который раз спрашивала себя — ну не жить же нам вместе, так же не живут, так сложно будет. Нет, конечно. Но Андрюшкино место практически невозможно занять никому. Может, поэтому у меня так с мужьями? Один умер, другой меня не устроил, третий вообще мужем не стал… И все — из-за Андрюшки! Офицера российской армии, униженной своим несоответствием с новой жизнью, где всё решают деньги. Нет, офицеры, конечно, тоже согласны всё решать. Но зарабатывая сорок, а пусть и семьдесят, а даже и двести тысяч, что они решат в сравнении с теми, кто получает полтора миллиона в месяц, или же с теми — кто за полтора миллиона в месяц корячится не хочет! А ведь и такие есть. Не переделать? Россию не переделать? В ней всегда все сикось-накось? Всегда, во все времена? Не было таких времен, чтобы было нормально.

Тогда как быть? Жить в своем микрокосме и думать только о нем. Кто как поел, у кого что болит, а что больше не болит, смотреть на солнце и радоваться, что есть чем смотреть, и что есть солнце? Возможно, именно так. И не пытаться решить то, что решить в принципе невозможно. Но, увы, лично мне для этого нужно сойти с ума. Чтобы не думать, не переживать о чем-то большем, чем собственный микрокосм Никитос-Настька-Андрюшка-Игоряша и я сама, не пытаться восстановить справедливость в чьем-то другом микрокосме.

Я услышала хохот Никитоса и переливчатый смех Настьки. Наверно, я все усложняю. Потому что столкнулась сейчас с трудно разрешимой проблемой. С семейством Громовских, с другой вселенной, где действуют другие законы. Но я попробую все же как-то решить эту проблему. Брать четки в руки и жалеть врагов я пока не готова.

— Быстрее, ну быстрее, пожалуйста! Никитос, что ты надел?.. Настя, помоги ему штаны другие найти… Да что вы, в самом деле, замерли? Встали вовремя, а теперь опоздаем, все нас ждать будут или вообще разбегутся!

— Мам, а папа скоро придет? — Настька доверчиво потрогала меня за щеку, пока я быстро наверчивала ей хвост. — Ты такая красивая, молодая…

— Спасибо, зайка. — Я поцеловала ее в тугую нежную щечку. — Ты у меня тоже очень-очень красивая.

— А почему тогда папа не идет?

— Логика мощная! Папа… Проспал, наверно.

— Мам, а долго нам ехать? Я успею поспать в автобусе? — спросил Никитос, натягивая летнюю футболку.

— Ты в машине с папой поедешь! С ним общаться будешь, а я со своим классом… Зачем ты это надел? Господи, ну что вы, как нарочно…

— Мам, кажется, папа идет!

За нашей дверью, за которой слышно всё, что происходит на площадке, раздалось характерное покхекевание. Настька гордо тряхнула головой и неторопливо открыла дверь.