Елена Костюкович - Цвингер

— Пожалуйста. По-моему, она столь же неспособна быть вмешанной в это злодейство, как ты или я.

— Да? Никого нельзя исключать. Ты вечно такие странные отношения около себя разводишь… Вечно около тебя свистопляска и кавардак. Наталия твоя… Она ведь замужем? За кем она замужем?

— За Джанни Пископо.

— И что известно о Джанни Пископо? Где он работает?

— В Брюсселе. В международной организации. Не помню, в какой. Они разошлись.

— Разошлись? Вот это может оказаться очень важно. Скажу Модесту, у него племянник в Европарламенте депутат, пусть-ка узнает, какая репутация у Джанни Пископо. Хотя зачем разводящемуся брюссельскому бюрократу грубый шантаж… А может, все-таки именно Наталия квартиру вверх тормашками перевернула и фотографию Мирей с отрезанной головой послала тебе? Может, побудительной причиной является бытовая ревность?

— Нет, нет. Это бред!

— Да, наверно, бред, Виктор. Куда она бы, если и так, в этом случае саму Мирей дела? Убила разве? Нет, та по телефону отвечала, ты говоришь. И Наталия не способна факс с украинским акцентом сфальсифицировать. И разве ты, Вика, совсем не разбираешься в людях?

— Я в людях разбираюсь. И в данный период Наталия для меня — важнейшая из людей. Красивая. Самоотверженная. Очень умная. Если бы ты ее знал. Надеюсь, узнаешь. А кстати, можешь на нее посмотреть в интернете. Она печатается. Там есть портреты в статьях. Наталия мне помогает. Даже стыдно перед ней за абсурдные подозрения. Я просто извелся. Знаешь, Ульрих, правда, по-моему, беда. Какие-то люди похитили Мирей. Причем бессмысленно. Если хакеры у них в шайке и есть и если даже получится у них диск восстановить, все равно без толку. На диске же нет ничего. Нет планов поисков, нет сведений, нет карт. Я ничего об этом не знаю…

Помолчав, Ульрих в ответ:

— Дурак ты, Вика. Это же большое несчастье, что поломался глупый диск! Они же будут вышибать этот пароль и запуск компьютера любыми методами из Мирей!

— Нет! Что ты говоришь! Ой… То есть ты думаешь, они?..

— Я исхожу из того, что ты сам сказал. Ты описал двух болгар. Понятно, что люди страшные. Эта криминальная пара — из мафии. Они, скорее всего, в смычке с гэбэшниками, — говорит Ульрих.

— Да, в аэропорту они подбросили бумаги, хранившиеся в украинском ГБ. Значит, у болгарско-украинской банды в руках три совершенно разных архивных фонда. Раз, бумаги из киевского ГБ по делу Плетнёва, два, бумаги Жалусского и Плетнёва, вынесенные из квартиры Плетнёва в день обыска, и три, тетради Жалусского, перевезенные в Болгарию в половицах.

— Ты вот что, Вика. Можно кое-что узнать через Бэра. Пусть узнает в Москве, у него, поди, знающие информаторы…

— Павлогородский…

— Это кто?

— Он связан с органами.

— Я имел в виду скорее архивщиков. Ну, может, и Павлогородский. У кого-нибудь, кто может сказать, как могло получиться, что три коллекции управляются из одного центра. Бэр, наверно, в Москве будет встречаться с архивщиками из спецхранилищ. Кто придет хоронить Яковлева? Коллеги, специалисты, архивные люди. С ними вот и пусть обсудит, что сталось с документами по делу Плетнёва, которых, поди, целая полка имелась в киевском ГБ. А ты пока иди по болгарскому следу. Болгары — посредники, уполномоченные с тобой контактировать по всем трем фондам. Страшные люди. Вероятно, болгары-то за Мирей и скомпилировали письмо со всеми кривыми нерусскостями. Хотели писать по-русски, а вышел у них украинский.

Виктор взвыл.

Ульрих прав.

Нельзя ему, Виктору, лететь в Милан. Что делать там? Сидеть в квартире и рвать на себе волосы? Надо немедленно кидаться в погоню за болгарами. Быстро найти их. Притворщиков, негодяев.

— О, я их!

И где я их, и что я их? Вцепиться им в горло, вытрясти правду. Где я их найду? Болгар? Пять часов. Агентский центр закрывается через час. На выставку, значит, бежать не имеет смысла. Там все кончается. Толпа идет с выставки плотными колоннами по Дюссельдорферштрассе. К вокзалу и центру города. Нет, надо прочесать места, где парочка могла бы быть.

Виктор снова побывал у Курца, чтобы меняли бронь на завтра, и не разглядывал, что уж там, Курцево лицо. Дальше ринулся бегать, и носился, носился, носился в промокшем от пота костюме, с оттопыренными от иссморканных платков карманами и вообще без голоса, не прекращая кивать, рукожать, обнимать и приветствовать не всегда понимая кого. Он прошел через все диваны «Франкфуртера», через все столики «Хессишера», через все рестораны «Мариотта», через все салоны «Маритима», заглянул в отдельные кабинеты, прочесал аперитив-бары, побывал у индусов, побывал у китайцев, извел на это три часа, повстречал всех на свете ненужных знакомых, всем кивал, что, да, давайте предложения на Ватрухина, да, заявки я приму, а сам буду завтра за омнибусовским столом. А если не я, то будет Роберт. Намекал, что Бэр срочно вылетел в Россию в связи с этой колоссальной акцией. Говорил — завтра последний срок по аукциону, милости просим, желаю именно вам ослепительной победы! Болгар нигде не было. Наконец, понимая, что старания безуспешны, повесив нос, потащился, поскольку сговорено было с американскими собратьями — Робертом и Сэмом Клоповым, — в «Арабеллу» на банкет издательства «Бертельсман».