Елена Костюкович - Цвингер

— При чем тут западные армии. Армия демократической страны не может драться с таким ожесточением, как армия диктатора, — сказал оператор. — Еще я ходил и смотрел реконструкции в реале.

— В чем?

— Ну, уже не в компьютере. На поле. Инсценированные сражения. Выедут на поле и стреляют.

— На потешных играх не пострелять! Дурацкое дело нехитрое.

— Потешные были при Петре.

— На петровских потешных войнах стреляли по-настоящему и рубили друг друга истово. Нет, теперь, насколько знаю я, стреляют не по-всамделишному. Они, фишка в другом, воскрешают антураж. Добровольно прутся в мерзлые сугробы, — рассказывал оператор.

— Я вчера обедал с одним денежным мешком, — сказал Виктор. — Любит риск, однако чтобы риск был в комплекте с комфортом. Всего за пару миллионов долларов дотопал по снегу на Южный полюс, а над ним низко плыл в воздухе вертолет с коньяком «Мартель».

— Миллионы! А и за игры настоящие, поучаствовать, знаете, сколько платить надо? — продолжал оператор. Видно, не на шутку захвачен этим материалом. — По миллиону рублей. Это на доллары получается тридцать тыщ.

— И тоже вертолет с коньяком?

— Ну, вертолеты тоже задействованы, само собой. Для съемки сверху. Потом они монтируют фильмы. Меня звали оператором, платят будь здоров.

— Вот интересно, в ходе игрушечной войны схлопотать неигрушечную плюху по жопе от какого-нибудь злобного психа. Викингом одетого, в сбруе.

— Думаю, случается. Эти игры теперь заняли место дворовых разборок. До кровянки. Только у них не викинги. У них преимущественно эсэсовцы. Или, скажем, казачьи сотни.

Виктор на минуту оклемывается. Совершенно ясно, что происходит. На пленку пишут пьяное старческое словоблудие. Болтовню оператора. Когда ж хоть слово о Лёдике? Глецер явно перебрал и на спокойные рассказы теперь негоден. Он годен только вскрикивать, поднимая пиво: «Да будет он вечно в нашей памяти, омэйн!»

Вика заводит глаза вверх и вправо, сосредоточивается, и… о! Вдруг Лёдик, как живой, как на снившейся телепередаче, выходит к нему из загашника мыслей. И не один, а с Жалусским.

— Я хочу сказать о кино… Эта парочка, Плетнёв и Жалусский, хоть Плетнёв был важный классик, любила устраивать розыгрыши. Очень много и с удовольствием дурачились и хохмили. Сняли, у меня есть, любительское пародийное кино «Роман и Ева». Это капустник. Смеялись над официозом Союза писателей. Прилепливались к веселой жизни киношников. Торчали в Одессе на съемках фильма «Поезд в далекий август»…

— Где Иосиф Бродский играл первого секретаря горкома Одессы Наума Гуревича в средних и длинных планах, а с крупных планов его потом срезали, поскольку он предатель Родины, на крупных планах пересняли другого актера, — вставила режиссерша. — Мы когда Бродского в документальном фильме в Венеции снимали, он нам об этом во всех подробностях рассказал.

— Да, на съемках Лёдик с Бродским подружились. Когда Лёдик стал тоже отщепенцем, он хотел с Бродским повстречаться, но не успел.

— Ты знаешь, Витя, хоть Лёдик не очень интересно писал в парижский период, но стоит тебе все же взглянуть, мы сохранили одну его вещицу в отрывках. Он получил под нее аванс в начале семьдесят четвертого. Но не дописал ее. После его смерти я положил рукопись в папку с его личным делом, — вдруг возникает Глецер.

— То есть у вас лежит неопубликованная повесть Плетнёва?

— «Повесть московского двора». Текст без конца. Если я правильно помню. Давно это было.

— Для меня это важно. Мне для реконструкции… То есть я не имел в виду реконов… Для реконструкции плетнёвского метатекста. Это нас интересует. Давайте мы вам позвоним по телефону. Вам позвонит наша сотрудница Мирей Робье. Хотя… Ну, в общем, даже если позвонит не Мирей, мы все равно позвоним. Оформим, конечно, конфиденциальность и условия публикации.

— Да я не знаю, зачем возиться с формальностями. Ну не интересуют «Немецкую волну» эти старые обрывки. Я тебе вытащу, Виктор, и просто отдам. Проблема только, что документы упакованы. Даня говорил, сейчас как раз все перевозят в Бонн. Я скажу Дане, чтоб он в Бонне поискал вам эту папку Плетнёва. Даня будет у вас на ярмарке. У него встречи в стендах и на «Мемориале». Даня каждый год бывает во Франкфурте и для «Волны» делает выставочный репортаж и в виде статьи, и в виде записи на радио.

— А я нашла, — радостно вытаскивает что-то Федора. — Захватила, чтобы вас порадовать, осталось от Лёдика. Вроде не издано. Ты это тоже не знаешь, Олег. Это стишок Евтушенко в честь Плетнёва. Думаю, не публиковался. Написан в начале семидесятых прямо перед Лёдикиным выездом из Союза, когда у Лёдика уже возникли серьезные сложности. Особисты посадили Лёдика в самолет и отправили в Киев. Я сама еще жила тогда в Москве. Все происходило у Лили на квартире. Лиля была одна, ее муж как раз снимал фильм о Распутине. Тот фильм, который, вы знаете, положили потом на полку. И Лиля срочно меня вызвонила, чтоб ей не в одиночку с оперативниками говорить. Я позвонила немецким корреспондентам. Под корреспондентов появился вдруг и Евтушенко. Оказался в центре внимания, прочел стих, и вот с тех пор у меня сохраняется этот листик, как ни удивительно.