Елена Костюкович - Цвингер

Дед манит пальцем Хомнюка и — явно с тем же усилием над собой, что в фашистской оккупации, когда деду приходилось какие-то документы немцам и полицаям, а другие партизанам изготовлять — подает Хомнюку свое художество: фигурно вырезанную книгу с втиснутым внутрь крышки переплета топором. Хомнюк едва кивает, передергивает плечами — расправить пиджак — и раскачечной походкой направляется в глубь помещения по малиновому ковру между шеренгами подлиз. Над ним висит игрушечный радиоуправляемый вертолет. Хомнюк, обтирая о карман то одну, то другую руку, машинным голосом пытается унять заикание:

— Рад случаю поднести в подарок памятный дар первому лицу государства.

Свет озаряет первое лицо на дальней кромке малинового ковра. Первое лицо насажено на фасад головы, в свою очередь насаженной на незначительное и невысокое туловище. Видно, подарок лицу не по вкусу. Лицо наморщивается.

— Зачем мне твоя книжка топорная. Мне лучше чековая! Я начеку! Ты чекист, я чекист! Выдерну чеку! Неси свою маляву чухне!

Постепенно спорящие накаляются, в разговоре кипит личная обида, взвинчиваются интонации. Видно, что товарищи, передельщики денег и власти, знакомы издавна и интимно. Вероятно — по совместной работе в силовых органах.

— Мозги по стене размажу!

— Финка в стенку!

Топор выхвачен из раки и грозно занесен. И лишь в тот момент, когда дискуссия прямо на глазах у Вики перешла уже в цареубийство, собеседники резко меняют тон:

— Лады, договорились. Иди преподноси этот свой отстой эстонцам.

И топор взлетает к куполу и вонзается в пуп, в мишень.

К постсоветской манере вести дела Вика за все эти годы не сумел привыкнуть.

Тут являются все другие художники, которые при деде записались в Киеве в ополчение. Модератор Плетнёв берет кино— и фотоинтервью у каждого ополченца, добровольца, новобранца.

— Готовы ли вы были убивать?

— Если честно, нет. Расскажу вам свою первую встречу с гитлеровцами. Я стоял на главной улице деревни. Вижу — едет мотоциклетка. За ней еще одна. Там едут два немецких мотоциклиста. А я и не сообразил стрелять. Они спокойно подъехали, отобрали винтовку. Ударом о камень перебили ложе и укатили. За ними следом подогналась другая машина, и меня загнали в ограду какого-то коровьего стойла.

— Спасибо. А вы, товарищ? Ваша первая боевая ситуация?

— По нашему окопу заработал пулемет от занятой немцами деревни, и трассирующие пули стали ложиться рядом. Рядом раздалось недоуменное: «Что же вы делаете, тут же люди», — и мат с надстройками…

В кадре еще один боец, убитый пулей навылет в грудь, рассказывает:

— В первый день войны заварилась какая-то каша, противника не видели. Прошедший бой был как будто учебным испытанием, никто не был готов убивать. Но после первого боя что-то изменилось, и я сказал себе: если надо, смогу. Но во втором мне уже участвовать не привелось. А у вас порубать тут не найдется?

Все эти интервью требуют беспрерывной переустановки света. На сцене — примчавшийся Пушкин в компании Марселя Марсо и миланского соседа, эфиопа, физкультурного тренера Горди. Они рассаживаются в позах рублевской ветхозаветной Троицы. Изящный женский скелет, крепко хватая провода, тычет в розетки штекеры и ставит свет. Трое Пушкиных в лучах троятся и прыгают. Они не объем и не плоскость, они результат Преображения, снисхождения света, они — литая линия, состоят из легкого волнистого почерка, коим весь мир написан, коим разлистана вселенная, и вселенная повсюду хвалебны этой Троице поет…

Вика, видимо, спит, судя по нежным словам и образам, которыми облеплено зрение, осязание, обоняние, славный сон его мультимедийный, в котором Вика сам отдает приказы по корректировке освещения:

— Уголечки проверьте наверху!

— Там у тебя не синий, Анеля? Включай все.

— Опять надо поманипулировать. Уберите с барометра и поднимите выше.

— Не достает? Сволочь. Не достает.

— Шторки давай. Перекоси.

— Гони уже!

Вика проснулся. Очень вовремя: добежал до прочей компании, как раз когда всех пригласили позировать для портретов маслом. Поэтому пригласили и его. Продиктовали условия. Каждому позволено назначить для себя, для своего портрета, возраст, в котором хочется быть запечатленным. То есть чтоб постареть до того возраста, до которого сам желаешь, а потом баста. Надо уметь вовремя остановиться. Не слишком поздно, но и, упаси господи, не чересчур рано.

Расцветают на холстах лучшие портреты. Пожилые, озаренные умом лица. Такие лица, которые можно заработать исключительно мышлением и опытом. Наподобие тех, что на фреске Гирландайо «Явление ангела Захарии» в капелле Торнабуони: Кристофоро Ландино, Марсилио Фичино, Аньоло Полициано, Джентиле Де Бекки. И как те были все в красных шапках и в красных плащах, так сейчас в сонном царстве дед Жалусский и Владимир Плетнёв, и побратимы-поэты Борис Слуцкий и Давид Самойлов, и Павел Коган, и даже Семен Гудзенко стройно сидят в гимнастерках. Все в шеренге, фронтально развернуты, как святые у иконы на низу.