Елена Костюкович - Цвингер

Про войну разговор идет.

— А Ульриха бы.

— Да его еще не демобилизовали.

— Пилигрима?

— Его тоже не демобилизовали пока…

— Ну тогда Тоби Джагга. Только без преследователя, пожалуйста. Сейчас фильм о нем снимают. Когда снимут — от преследователя он не отделается уже.

Дед со вкусом ставит свет для первой сцены о пилоте, разбомбившем Дрезден, Тоби Джагге. Актер Паттинсон улыбается французской улыбкой. Воплощение ускользания, безответственности, кочевья, кичевой несуразицы. Отражатели, тенты, зонты, диммеры. Направленные пучки света вырисовывают размытый фон, то ли молоко, то ли облако.

Через головы съемочной группы, через софитные провода Лёдик, бурно жестикулируя, ввязывается в интересную беседу с Тоби Джаггом.

— Ну а вы как воевали? Что для вас было важней всего?

— Кто, мы, англичане? Ожидание. Сокрушительное оружие должно было появиться. И мы думали — тогда войне в один день конец.

— В Первую мировую немцы думали, что у англичан есть непобедимые роты дрессированных обезьян, а у французов фиолетовые лучи. Ну а в эту войну ждали в общем-то ядерную бомбу, хотя и не знали этого словосочетания.

— Сверхоружия. Мы ждали сверхоружия от немцев или от советских.

— А бахнули им американцы.

— Бомбу на Тихом океане американцы сбросили от мягкосердечия. Они не привыкли созерцать жестокость. Не в состоянии. Их корежило от одного вида той тысячи военных могил под крестами, которые остались на безымянных островах, за каждый из которых шла многонедельная битва. У американцев нервы. Не переносят точечной жестокости. Ну и вот, им проще навинтить несколько винтов, активировать взрыватель, нажать кнопку, брякнуть бомбу, кончить с этим, вернуться в свой Мэриленд. Не расстреливать никого, не вытаскивать за ноги чужих мертвецов, не хоронить ребят.

На заднюю стену тем временем проецируют документальную хронику. Первые послевоенные недели. Американский солдат протягивает руку советскому, очень молодому, мальчику. Тот либо потому, что никогда в жизни никому руку не пожимал — не по чину еще ему рукопожатия, — то ли потому, что это какое-то угрожающее животное и чуть ли ему не враг, опасливо и с выворотом сует тому левую.

Помощником режиссера работает театральный Мефистофель в плаще и конькобежной шапке с мысиком, как у спортивной тренерши Маргариты Борисовны Евлович, и всем приходится становиться на зарядку, коньком рубать лед, по старушкиному понуканью и хаканью собравшиеся приседают и кланяются, разводят руки, сгибают колени под речевку: «Черти, черти, я ваш бог, вы с рогами, я без рог!»

Свет становится резче, круглый луч прощупывает зеркало сцены. Фокусируется на меловых крестах, кресты заметны на некоторых половицах. Табуреты около стен, какие-то штанги телестудии, штанги для поднятия тяжестей, оборудование спортзала. В дальнем правом углу — суета около велотренажера. Вике с самого начала ясно, что там какое-то действо «реконструкторов», и не какое-то, а конкретное. Они реконструируют гибель Лючии. Запретная забава, понимает Виктор. Кого это тащат они? Неужели Мирей? Она участвует в передаче? Вот где она скрывается, вот она где! Выглядит неплохо, но потерянная… Ее насильно усаживают на тренажер — мучается Виктор, ломая руки, глядит не отрываясь, — вот уже взяли с медного подноса ключ, отомкнули цепь, разогнали безвольную Мирей на этом неподвижном велосипеде, и вдруг один мерзавец резко жмет на рубильник, устройство взлетает в воздух и шкворяет наездницу всем ее телом о бетонную стену.

Нет, это не Мирей, откуда ей быть, не верю, это кукла. Для реконструкций, как для крэш-тестов, используют манекены, не живых же людей. Кукла погибла. По стенке размазан ее мозг. Луч софита ерзает по дикой картине, свет становится алым, в этом окрашенном свете кровь уже не выделяется на стене.

— Сейчас ее положат в гроб, и придет мастер погребального макияжа. Хомнюк уже выписал ее родителям пособие! — Голос Кобяева, судя по тембру, идет через микрофон, но не в зал, а прямо в правую перепонку в ухе Виктора.

Виктор потряс головой, чтобы выбросить Кобяева из уха, в случае если он обманом залез туда.

— У вас что, всяк день такое гнидство? — перекрикивая шум, спрашивает Вика у Кобяева.

Плетнёв, хоть и в телевизоре, принимает Викин вопрос на свой счет и отчеканивает в ответ:

— Нет, только по двадцать восьмым числам, но двадцать восьмое у нас назначается и по восьмым и по восемнадцатым.

Ведущие, похоже, не видели безобразной сцены с наездницей.