Пирс Рид - Женатый мужчина

— Надеюсь, вы-то верите, что у меня сговоров с судьями не бывает.

— Конечно. — Она улыбнулась. — Я к преступному миру еще не принадлежу.

Им принесли кофе. Паула вынула пачку французских сигарет и зажала одну из них в губах, Джон чиркнул спичкой и перегнулся через столик.

— А в более широком смысле, — поинтересовался он, — можно что-то сделать?

— Я думаю, можно.

— Каким же образом?

— Вы читали «Сибиллу» Дизраэли? [34] Английский государственный деятель и писатель Б. Дизраэли (1804–1881) в романах «Конигсби», «Танкред», «Сибилла, или Две нации» выдвигал программу консервативного толка с целью показать возможность примирения социальных противоречий и создания единой нации под эгидой «мудрой и гуманной аристократии». Народное движение изображается при этом как стихийный и бессмысленный бунт.

— Давно.

— Помните «две нации», богатые и бедные? Как они станут одной?

— Да.

— Не стали, так ведь? Несмотря на торжество «всеобщего благоденствия».

— Убежден, что дядя Терри Пайка, наборщик в «Таймс», зарабатывает больше иных законопослушных учителей или государственных служащих.

— Дело не только в деньгах, — сказала Паула, подавшись к Джону, в глазах у нее появился упрямый блеск. На сытый желудок Джон нашел даже, что это придавало ей бездну обаяния и одухотворяло ее лицо. — Видите ли, нас учат еще в школе, что нация — это естественно сложившееся сообщество людей, живущих в одном географическом районе, говорящих на одном языке, имеющих определенные права и обязанности друг перед другом, отличные от прав и обязанностей по отношению к гражданам другой нации. Иными словами, британская армия, действуя от имени британского правительства, считала себя вправе захватывать огромные территории, подчинять себе «туземцев», а чтобы те отдавали за бесценок свои шелка и пряности, создавали конъюнктуру рынка, выгодную для монополий… или даже брали туземцев в плен и продавали их рабами в Америку.

— Поразительно, — сказал Джон, — вы не только цитируете Шекспира, но и ориентируетесь в рыночном механизме.

— Ничего поразительного. Я изучала английскую литературу в Кембридже, а отец у меня банкир.

— Банкир?

— Да. Его зовут сэр Кристофер Джеррард. — Она назвала одного из богатейших людей в Англии совсем просто, явно не стремясь произвести впечатление или, наоборот, приглушить его. — Если поинтересоваться, как он делает деньги сейчас, то кое-что может показаться сомнительным, зато совершенно несомненны источники богатств семнадцатого и восемнадцатого веков: пиратство, работорговля, опиум… Вот так.

— Да. Времена изменились, — сказал Джон, все еще находясь под впечатлением того, что его собеседница оказалась дочерью сэра Кристофера Джеррарда.

— Это считалось в порядке вещей, потому что грабили чужеземцев. Англичанина, укравшего овцу в поместье моего предка, повесили, хотя овцу он украл, скорее всего, из-за голода.

— Парадокс, согласен, — произнес Джон с ноткой почтительности. — Но конечно же, разумнее распространять нравственные законы на сферу международных отношений, нежели ослаблять их действие там, где ими уже руководствовались.

Она вздохнула:

— Да, наверное. Для нас с вами это теоретически ясно, но эмоционально я похожа на Терри Пайка. Я инстинктивно чувствую себя в безопасности только среди своих, при этом я не имею в виду англичан вроде Терри.

Я имею в виду людей богатых. Высшие классы. Буржуазию. Думаю, что и вы — тоже.

— Я?..

— Для меня это осложняется еще и тем, что у меня мать — американка.

— И кого же вы предпочитаете — американцев или англичан?

— Я же и пытаюсь объяснить, — сказала она чуть раздраженно, — что верность — категория скорее классового, чем национального порядка. Итальянскому землевладельцу, к примеру, легче общаться с английским землевладельцем, чем с рабочим-автомобилестроителем завода «Фиат». Я знаю, что говорю. Я видела тех и других. Моему отцу куда ближе его коллеги из Франкфурта-на-Майне или из Нью-Йорка, чем люди вроде Терри Пайка. Плевать он хотел на свою страну, его интересует лишь свой капитал.

— Похоже, вы с отцом не очень-то ладите. Паула холодно посмотрела на Джона, как бы давая понять, что он переступил границы дозволенного.

— Мы отлично ладим.

— Он согласен с вами насчет двух наций?

— Я никогда с ним этого не обсуждала.

— И он одобряет вашу работу в сфере социального обеспечения?

— Он не возражает, лишь бы мне самой нравилось. — Она улыбнулась. — А вот мама в ужасе. Сама мысль, что я общаюсь с убийцами… Она спит и видит, чтобы я благополучно вышла замуж за какого-нибудь биржевого маклера.