Евгений Будинас - Перловый суп

— Что это ты пел? — миролюбиво обратился бородач ко мне.

— Арию Иуды, — процедил я, а потом неожиданно для самого себя принялся объяснять незнакомцу, что Иуда не так уж и виноват: все было предопределено заранее. В предопределенность незнакомец не поверил. А через минуту мы втроем спорили о том, что лучше — рок или джаз. Хотя, что это был за спор? Будинас — так представился наш собеседник – мало что знал о роке, а мы с Димкой, который со временем станет известным джазовым критиком, в то время вообще не слушали джаз. Десять лет между нашими семнадцатью и будинасовскими двадцатью семью разводили нас по разным по колениям.

Сейчас мне кажется, что все в той встрече было неслучайным. В отличие от нас Будинас наверняка знал о Воланде. И в спектакле, который устроил, была заложена бомба замедленного действия: через несколько лет она и рванула. Я читал «Мастера» и не мог отделаться от ощущения, что все это однажды уже было. И не с кем-то, а непосредственно со мной! На тщательно нарисованном Булгаковым портрете Воланда мне мерещились не трость и перчатки, а трубочка, кепочка и майка в полоску. В Будинасе и в самом деле было что-то от черта. И веселые волчьи глаза, и крепкие вызывающе белые зубы, а главное — речь. От его слов, как и от него самого, веяло невероятной, неведомой свободой. Говорил он обо всем так, словно не было вокруг советской власти, а если и была, то никак его не касалась. Вот этого искушения свободой мы выдержать не смогли! Димка чуть не на следующий день записался в какой-то институт общественных профессий, где Будинас вел журналистику. Я продержался дольше, но в конце 70-х тоже принес ему свою первую статью.

Будинас сидел с неизменной трубкой, зажатой в зубах, погрузив пальцы левой руки в бороду, а правой безжалостно черкал мое творение. Делал он это быстро и в полном молчании. Только раз оторвался, чтобы спросить, что такое кроссовки. Слово это в ту пору еще не было в ходу, не говоря о самой обуви.

— Это такие спортивные тапочки, — снисходительно заметил я.

— Ну, так для спорта же, чтобы кроссы бегать, а не для красоты! — усмехнулся Будинас, переправляя «а» на «о» и добавляя в слово недостающее «с».

«Кроссовками» он меня сразил наповал. А потом сделал контрольный выстрел.

— Лучше бы ты и дальше сочинял свои песни. Как там у тебя поется? «Гори, моя душа, пускай огонь сжигает...» Это все надо в топку! — сказал он, возвращая мне исчерканные красным машинописные листы.

В тот раз я впервые почувствовал, что ненавижу его.

Поздней осенью 1990 года Будинас возник передо мной из толпы возле цирка. Просто шагнул навстречу и преградил мне путь. Выглядел он необычно: широченные штаны и голубой пиджак с золочеными пуговицами делали его похожим на капитана дальнего плаванья. Вслед за ним, подчеркивая сходство, тянулся шлейф ароматного трубочного дыма.

— Так, значит, ты сейчас не работаешь, — рассеянно произнес он, глядя поверх моей головы.

— С чего ты взял? — оторопел я. У меня был собственный кабинет с окнами на центральный минский проспект. Из кабинета я руководил отделом в молодежном научно-техническом центре. Незадолго до этого центр аккуратно перевел свои фонды из собственности городской комсомольской организации во владение нескольких частных лиц. В мою задачу входило расширение общественных связей центра. При этом руководство желало только одного — чтобы общество забыло о существовании их организации как можно скорее. За умение разрешить это противоречие платили по тем временам вполне приличную зарплату. Это меня радовало и помогало воспитать чувство самоуважения.

— Ну и что тебе платят? — спросил Будинас, выслушав мой рассказ. И я, не колеблясь, назвал сумму в два раза большую, чем получал на самом деле.

— Получать будешь чуть меньше, зато выделю тебе машину с шофером, и войдешь в число учредителей.

Учредителем мне быть не хотелось. Кто сейчас помнит начало девяностых в дышащем на ладан СССР? Время текло с такой скоростью, что за три-четыре года сменилось несколько поколений предпринимателей. Молодой бизнес, как деревья на кладбище, яростно тянулся к алмазным небесам. Тот, кто рос быстрее, накрывал своей тенью конкурентов — неудач-ники загибались. Боролись за место под солнцем любыми средствами. Самым популярным была снайперская винтовка, но в дело шли и напалм, и противопехотные мины, и синильная кислота. Все это было направлено против учредителей, а наемные работники регулярно ходили на похороны.