Евгений Будинас - Перловый суп

В кишлаке у неказистого строения с выцветшим флагом нас встречали сразу трое раисов — председателей или начальников чего-нибудь, все с одинаковыми портфелями и в одинаково-нелепых на фоне этого пейзажа городских шляпах. Старший из раисов предложил:

— Может, сначала чаю?

— Конечно, чаю! — легко согласился Будинас.

Я только злорадно ухмыльнулся.

Нас привели в дом на отшибе. В небольшой неприглядной комнатушке лежали на полу непременные ковры с холмиками подушек, на низком круглом столе паром дышал чайник в оранжевый горошек, на блюде горкой незатейливые конфеты и окаменевшие сушки. Одну из них Будинас сразу же разгрыз своими белоснежными зубами,

— Подожди, Женя, — сказал я.

— Почему? Мы же не завтракали!

— Сейчас принесут.

И принесли — холодное мясо, помидоры, сыр, зелень, водку. Потом горячее мясо и водку. И опять принесли. И опять.

Эту историю мы с Будинасом рассказывали десятки раз. Как концертный номер, на два голоса. Аккурат вот здесь обычно вступал он. И говорил примерно следующее:

«В конце концов, мне это надоело. И я вышел. Господи, какая красота — солнышко, ветерок, тишина. Высокий топчан под навесом, на нем ковер. Ладно, думаю, передохну чуток — и назад. Все равно день пропал... И уснул. А когда проснулся, глянул на часы — ахнул: два часа прошло! Бросился назад. Да-а... Калещук сидит совершенно стеклянный. Однако грамотно обложил себя подушками и потому держится прямо. Даже стакан в руках не дрожит. Только голос — медленный и негромкий. Нет, надо выручать товарища! Хватаю бутылку водки и кричу: «Ну-ка все быстро выпили! За дружбу народов!» И опять разливаю. «А теперь — за любовь народов!» Снова разливаю и лихорадочно думаю, за что бы еще предложить выпить. Но слышу — Калещук бормочет: «Не надо, Женя...» Я ему: «Как не надо, Юрка? Я сейчас быстренько всех напою, и мы свалим отсюда!» А он: «Бесполезно, Женя. Они меняются». И тут я стал приглядываться. Ну да: вот один тарелку с костями вынес, другой вошел, на его место сел, его стакан поднимает. А этот — пустое блюдо утащил, с полным блюдом винограда совсем не он появился, но на его место устроился, из его стакана пьет...»

Кажется, весь кишлак побывал в то воскресенье в домике на отшибе. Кроме раисов — те сразу куда-то подевались вместе со своими шляпами и портфелями.

Потом мы все сидели во дворе, вокруг медленного бездымного костра, пили бесконечный чай и молчали. Теперь их лица скрывал полумрак, и они тем более были неразличимы. Сомневаюсь, чтобы они знали, кто мы такие, — просто случайные гости, сдуру, но не со зла сломавшие им выходной день, и то уже была данность, то была дань — традициям ли, старинным обычаям или вновь обретенным привычкам. Заманчиво отделять зерна от плевел, но это из ремесла, а не из жизни: она слитна, без пробелов между эпизодами и словами.

По сюжету уже полагалось бы возникнуть песне, но они молчали. Песня звучала совсем не здесь — в других предгорьях, и возникла она в те давние года, когда созданная стараниями Будинаса команда одержимых одной задачей людей колесила по стране — из Бреста в Пярну, из Чебоксар в Полтаву, из Москвы в Тбилиси. В чем состояла задача, уже не столь важно, да и в решении ее мы не преуспели, однако след в наших душах те дни не могли не оставить, и если сейчас мы скорбим о потерях, то они отнюдь не географического свойства.

Когда-то, по дороге в Алазанскую долину Грузии, мы отстали от головной машины хозяев — что-то случилось с двигателем, какая-то шпилька вылетела. Однако не успели ни растеряться, ни расстроиться: один за другим к нам подкатили три жигуля, три водителя окружили нашего бедолагу, возбужденно толкуя, потом прыгнули в свои машины и умчались -один рванул дальше, а двое повернули в город.

Прошло минут десять, не больше — одна из машин вернулась, ее водитель раскатал на лужайке то ли плащ-палатку, то ли скатерть-самобранку, достал вино и стаканы, позвал нас, а сам поспешил на помощь нашему шоферу. И Будинас с ним -то ли вникать, то ли руководить. Вернулся второй водитель: втроем или вчетвером они водрузили новую шпильку туда, куда надо, а тот, кто уехал вперед, тоже вернулся и сказал, что нас будут ждать там-то и там-то. Подле нас остановились еще две или три машины, потом еще и еще, одни уезжали, другие возвращались, вино не убывало, а снедь становилась разнообразнее — все они, приехавшие и уехавшие, понятия не имели, кто мы такие. Но мы были в чужом для нас, но родном для них краю, и с нами было что-то неладно, и оставлять нас наедине с нашими неприятностями было нельзя, немыслимо, невозможно — и вот уже зазвучало знаменитое грузинское многоголосое пение.