Евгений Будинас - Перловый суп

— Нени больше нет, есть Женя, а Неню выбросили в помойку.

После этого на протяжении нескольких лет меня можно было застать в глубокой задумчивости, сидящим на краю помойки, которая была в дальнем углу нашего двора, созерцающим исходящие из нее с легким зловонием пузыри и грустно повторяющим:

— Бедный Неня, бультыхается, бультыхается.

И этот взгляд немножко со стороны остался со мной навсегда. Мне свойственны не только поступки Нени, но еще и некое исследование и оценка Жени со стороны.

Будучи совершенно отвязанным и беспримерным учеником в школе, я, тем не менее, сходу и намертво усваивал уроки жизни.

Я учился в 8-м классе. У моего приятеля Мишки Дизеля была подруга Галка Чеснова, Дизелица. И вот однажды в буфете Чеснова в присутствии моей возлюбленной и целой компании ребят вдруг сказала:

— Будинас, не чавкай, когда ешь пирожок, а чтобы не чавкать, не открывай рот, когда жуешь.

Я запомнил это на всю жизнь, и никогда больше никому не приходилось замечать за мной что-нибудь подобное.

Однажды я бежал, опаздывая, в школу. На входе столкнулся с любимой учительницей — русицей Басей Соломоновной. Фанатичная во всем, как многие филологини, Бася дежурила по школе. Остановив меня, она не стала ругать за опоздание, а, обратившись, как всегда, на вы, спросила:

— Евгений, вы, видимо, забыли почистить ботинки?

В те времена в школе от нас требовали, чтобы мы выглядели опрятно.

— Бася Соломоновна, я ужасно торопился и не успел их почистить!

— У культурного человека, Евгений, это не занимает времени, — уверенно сказала Бася мне, самому распоясавшемуся хулигану в школе. С тех пор я ни разу не вышел из дому, не почистив ботинки, хотя бы не обмахнув с них пыль.

Когда я принес свой первый опус тестю, который работал заместителем редактора именитого литературного журнала и относился ко мне с подобающим презрением, он, не глянув в рукопись, брезгливо и монотонно проговорил:

— На каждой машинописной странице должно быть 30 строк. В каждой строке 60 знаков. Помарок или поправок на странице должно быть не больше двух, а ошибок не должно быть вообще. И страницы должны быть нумерованы, как должны быть нумерованы страницы у всякого культурного человека, что бы он ни писал, даже если это письмо к любимой девушке. Даже если это список, с которым идешь на базар...

Я всю жизнь благодарен тестю за этот ликбез.

В какой бы оскорбительной форме ни высказывались замечания, я всегда их воспринимал, отделяя эмоции от мысли, всю жизнь досадуя, что мне несоизмеримо чаще приходится встречаться с людьми, которые никогда не видят за формой содержания. Спустя время я понял, насколько важную вещь сообщил мне тесть. Ведь рукопись читают редактора. Редактор — это человек, который должен воспринять твои тональность, стиль, мысли, настроение и так далее. Он вовсе не обязан в это время копаться в навозе исправлений, зачеркиваний, разбираться со страницами. Правильное и чистое впечатление можно получить только тогда, когда читаешь ровный текст, ни на что не отвлекаешься, не спотыкаешься...

Все выученные уроки я стал передавать своим ученикам, из которых очень немногие обладают свойством с первого, пятого или пятидесятого замечания понимать, как важно то, что от них требуют. Почему нельзя просто поверить и принять?

Я же заставлял себя не обижаться, но додумывать, догадываться, что же значит любое замечание для жизни, какой в нем кроется смысл. И всегда оказывалось, что смысл кроется огромный!

Что имел в виду Чехов, когда писал «по капле выдавливать из себя раба»? Он имел в виду — быть самим собой. И прежде, чем ответить на самый элементарный вопрос типа «Хотите ли чая?», нужно сначала подумать, хочешь ли ты чая на самом деле. И только потом ответить, а не говорить сразу «нет» только потому, что так положено. И так во всем без исключения.

Когда-то я понял, что девушки, надевая лифчик, надевают на себя маску ханжества и каких-то правил. Именно поэтому я еще в юности решил, что стал бабником по одной причине: я стал им от «технической» необходимости! Ведь только после того, как все происходило, девушки становились сами собой, и с ними можно было разговаривать, спрашивая о чем угодно.

А до этого был торг, размышления, как себя повести, дать-не дать...

Потребность видеть человека в общении настоящим у меня была всегда. Я никогда не любил «штукатурку», макияж, я хотел знать, а как оно на самом деле. И, к этому прорываясь, я вынужден был трахаться. Не трахнешься — вообще не поговоришь по-человечески.