Белва Плейн - Бессмертник

Да, Солли обращался куда только можно. Джозеф — его единственная надежда. Отказ — это его окончательное решение?

Да, хотя ему очень, очень жаль. Солли даже не представляет, как жаль.

Так закончился их последний разговор. В пять часов вечера Солли на этом свете уже не было.

Шофер вез Джозефа домой по улице, где жил Солли. Она оказалась запруженной людьми и полицейскими машинами. Тим высунул голову из окошка и спросил у какой-то женщины, что происходит.

— Человек из окна выбросился, — ответила она, и Джозеф уже знал, что это Солли.

Дома он сразу прошел к телефону. Ответил незнакомый голос — может, соседка?

— Там у вас ничего не… У вас все нормально? — спросил Джозеф, и вопрос не показался ему странным.

— Беда… — Женщина всхлипнула, едва сдерживая рыдания. — Ой, Господи, Солли на себя руки наложил!

Он тихонько опустил трубку, немножко посидел и позвал Анну. Несколько дней они с утра до вечера занимались Руфью. Она была так спокойна, словно сама умерла вместе с Солли. В квартиру все прибывали и прибывали люди, растерянные, подавленные. И не находили, что сказать в утешение. Что тут скажешь? Они обнимали Руфь, прижимались щекой к ее щеке и проходили в столовую, где соседки подавали всем горячий кофе, бутерброды, фрукты, пирожки, потому что живым надо жить. И есть.

Кто-нибудь время от времени говорил:

— Она еще не осознала утраты.

А кто-нибудь другой отзывался:

— Да, через неделю, а то и через месяц — вот когда ей будет по-настоящему тяжело.

Руфь меж тем сидела в гостиной на стуле, на котором обыкновенно сидел Солли. Толстая белая погребальная свеча горела в подсвечнике на рояле, задрапированном испанской шалью, которую Джозеф с Анной привезли из Европы всего несколько недель назад. Черная шаль с крупными цветами и бахромой, чересчур яркая, но именно о такой Руфь и мечтала. Она вдруг протянула руку к горящей свече — тонкую, почти прозрачную на фоне пламени.

— Пустота… пустота… — проговорила она и смолкла.

Джозеф стал просыпаться по ночам. Вздрогнет, вскинется, и в ту же минуту сон — он сразу понимал, что это сон, — растворялся в яви, и он помнил только четырнадцатый этаж, себя, карниз. То он влезает на подоконник, то уже стоит на нем. То в полный рост, то на коленях. Внизу, прямо под ним, ползут, блестят, точно крылья жучков, крыши машин. В лицо бьет ветер. Нет, это не его лицо, это Солли. Так кто там — Солли или Джозеф? — разжимает руку и в тот же миг в ужасе отшатывается, но — поздно. Поздно, слишком поздно, ему уже не удержаться. Кто это, Солли или Джозеф? Навстречу летит мостовая, она вздыбилась океанской волной и взревела океанским ревом. Кто, Солли или Джозеф? И вдруг — на плече рука. Анна.

— Тише, тише. Джозеф, проснись! Тебе приснился дурной сон. Тише, милый, успокойся.

Он очень тревожился за Малоуна. Тот ходил, словно побитая собака. Часами просиживал в кабинете с отключенным телефоном. Толстый, как все весельчаки, он похудел фунтов на двадцать пять, и на шее у него появились дряблые складки.

Однажды Джозеф заглянул к нему в кабинет. Друг стоял у окна и глядел вниз. Когда Малоун оглянулся, Джозеф понял, что он плачет, и хотел было тут же прикрыть дверь, но Малоун сказал:

— И как это я, дурак, не понимал, что никакой подъем не длится бесконечно, что у горы два склона?..

— Ты не один такой, — только и заметил Джозеф. Больше он из себя ничего выдавить не сумел.

Джозефа волновала стройка. Одно здание находилось в стадии завершения, но обсуждать дела с Малоуном теперь было без толку. Тогда Джозеф решил посоветоваться с адвокатом. Тот предположил, что банк может не дать им последнюю ссуду на строительство. Уже лопнули три крупных банка, остальные в осаде: вкладчики желают забрать вклады. В таких условиях и самый надежный банк не способен давать кредиты. Что им в таком случае делать? Как достраивать дом?

Он решил завтра же поговорить с банкиром. Причем лично, не по телефону, и очень осторожно, продумывая каждое слово. Нельзя же, в самом деле, прийти к людям и сказать, что ходят, мол, слухи, что вы вот-вот обанкротитесь.

Он приехал в банк к десяти утра. На тротуаре у входа толпились люди. Старушки, служащие в строгих костюмах, рабочие в комбинезонах. Они шумели, дергали двери. Двери были закрыты.

Как же быть? Его детище, девятиэтажное здание с пентхаусом — теперь модно особняки на крышах строить — в фешенебельном Верхнем Ист-Сайде. Не дом, а конфетка! Строительство еще не окончено, а он, как всегда, уже наполовину арендован. Еще сто тысяч — и дом готов. Похоже, надо вложить собственные средства. Взять ссуду у самого себя. Но это почти все его деньги! Лишить себя капитала?