Белва Плейн - Бессмертник

— Это чисто риторический вопрос. Ты, черт побери, прекрасно знаешь, что они меня и на порог не пустят. И имей в виду: я этих подонков тоже видеть не желаю.

— Обязательно надо грубить?

— Еще бы. Я ведь жид. Жиды народ грубый, разве не так?

Из комнаты донесся внезапный плач Эрика.

— Видишь, что ты наделал? Он запомнит это, Мори. Дети такие вещи запоминают. — Она разрыдалась. — Такой чудесный был вечер, а ты все испортил. Когда ты так кричишь, я ненавижу твой голос. Ты бы посмотрел на себя. Ты ужасен.

— Ну, не надо, не плачь. Пожалуйста. Пускай эта чертова елка останется, я попробую объяснить…

— Да не хочу я елку. Убери ее, выброси. — Стеклянный шар упал на пол и разбился. — От нее никакой радости. Я пойду к Эрику.

Она положила голову ему на плечо.

— Мори, это было ужасно, да? Вечер испорчен?

— Нет-нет, они хорошо провели время. Они были рады, что они с нами.

— Боюсь, твои родители меня ненавидят.

— Почему ненавидят? Ты им нравишься, Агги, честное слово. — Он погладил ее по дрожащей спине. Какая она печальная. Бездонная печаль. А раньше она была радостная, веселая…

— До чего жесток мир, — сказала она вдруг. — Скажи, как жить в таком жестоком мире?

— Он жесток не всегда. И другого мира у нас нет.

— Думаешь, я сегодня пила?

— Не пила, я знаю.

— Тогда налей мне сейчас бренди. Я ужасно замерзла.

— Можно согреться чаем. Сейчас приготовлю.

— Нет, это не то же самое. Чай не поможет мне расслабиться. Дай мне бренди, Мори, пожалуйста, мне сегодня непременно нужно…

— Нет. Пусти-ка, я принесу нам обоим чай.

— Тогда не надо. Не уходи.

— Агги, любимая моя. Все хорошо. У тебя. У нас.

— Но мне страшно. Мне очень страшно. Боже мой, Мори, что с нами будет?

События того памятного вечера начались на кухне, которая давно уже стала сердцем дома. Вернувшись с работы, Джозеф направлялся прямиком туда; в тот вечер с ним пришел и Мори. Айрис с Агатой поехали в центр — шла распродажа зимних пальто. Позже все должны собраться здесь на семейный ужин.

Анна помешивала пыхтевший на огне пудинг. Да, давно Мори с Джозефом ничего не обсуждали. А бывало! Семестровый табель, летние лагеря, религиозную школу, и все казалось наиважнейшим, первостепенным. Какая все это ерунда в сравнении с тем, что они обсуждают сегодня.

— И давно ты это понял? — спросил Джозеф.

— Точную дату не укажешь. — Мори пожал плечами. — Я не могу сказать: тогда-то и тогда-то я был уже абсолютно уверен. Долгое время я знал, что ей требуется немного… принять, чтобы пережить черную полосу…

— Черную полосу! — воскликнула Анна. — Много она в них понимает. Да какие беды она видела в жизни?

— Почти никаких, мама. Пока не вышла за меня замуж. Зато с тех пор их навалилось очень много.

— Никто ее силком замуж не тянул!

Джозеф поднялся:

— Анна, ты сейчас, в сердцах, такого наговоришь. А злость тут не советчик. Слышишь? — Он сжал ее запястье.

От его пальцев стало больно. Разумеется, он прав. Но его сдержанность и терпение поразительны. И так — с первых минут, еще когда Айрис под секретом рассказала им все и они обсуждали это втроем. И после, когда Мори собрался с духом — как он только смог? — и признался им в своей беде.

— И часто это бывает? — требовательно спросила Анна. — Айрис рассказывала…

Джозеф предостерегающе поднял руку:

— Оставь его, Анна. Не стоит снова вдаваться в подробности. Я все уже знаю.

— Вы с Мори поговорили?

— Поговорили, — отрезал Джозеф.

Ну почему в тяжкие минуты люди так мало берегут друг друга?

— Ясно, — произнесла она. — А не соизволите ли сообщить мне содержание вашего разговора?

Никто не ответил. Пудинг вспучился над краем кастрюли и пролился на конфорку; кухня мгновенно наполнилась запахом горелого сахара. Анна сердито повернулась к плите.

— Что же творится с этой девочкой? Какой стыд, какой стыд!

— Не стыд, — поправил Джозеф. — Это болезнь. Она не может удержаться, понимаешь?

— Дурная болезнь!

— Любая болезнь дурная, Анна.

— Раз это болезнь, пускай идет к врачу.

— Она не пойдет.

— Так отведите ее! Чего вы ждете?

— Уже водили.

— Уже? И что случилось?

— Она убежала через черный ход. Она не хочет к врачу.

Мори резко отодвинул стул, встал. Анна, позабыв о месиве на плите, взглянула на сына. Поперек лба свежий, широкий шрам. Наверно, останется отметина на всю жизнь. Он выглядит гораздо старше своих двадцати четырех лет. Ну почему, почему ему досталось столько боли, почему ему выпала такая тяжелая жизнь? Он ведь всегда был таким смышленым, ярким, шустрым; прибегал, убегал, то с учебниками, то с теннисными ракетками; дом полнился голосами его друзей. А сколько сил они положили, чтобы он окончил колледж? Даже у детей Руфи — уж на что непросто живут — и то есть молодость, какая-никакая, но есть. А на моего единственного сына навалилась такая ноша!.. От бессильной ярости перехватило дыхание.