Ричард Йейтс - Дыхание судьбы

Он резко повернулся, ища глазами Эгета. Тот по-прежнему был здесь, но на другой стороне двора и разговаривал со своими людьми. Тут же стояла санитарная машина с распахнутыми задними дверцами — наверно, подъехала, пока он спал, — и санитары, сопровождаемые взглядами Эгета и остальных, несли к ней раненого. Прентис подошел помочь санитарам, которые осторожно ставили носилки в машину. Раненый, укрытый одеялом, лежал очень неподвижно, глаза широко раскрыты, губы белые, лицо обсыпано кирпичной пылью. Из смутного разговора вокруг Прентис понял, что это офицер, батальонный артиллерийский корректировщик, и рана очень серьезная. Но тут на него напал новый приступ кашля, и все поплыло у него перед глазами и исчезло; а когда кашель отпустил, он увидел, что Эгет внимательно смотрит на него.

— Почему бы и тебе не отправиться с ними, парень? — сказал он. — Полезай, если хочешь.

И один из санитаров нерешительно придержал дверцы машины.

— Нет, сэр, все в порядке, я останусь.

Едва он это просипел, как тут же пожалел о своих словах. Если б Квинт был рядом и сказал, что в этом нет ничего зазорного, и отправился вместе с ним, он бы поехал.

— Ну, как знаешь, — сказал Эгет, и дверцы машины захлопнулись. — Отправляйтесь!

Позже — или это было раньше, — следуя за Эгетом, осторожно свернувшим за угол на некое подобие площади, он увидел, как тот ничком бросился на землю и вместе с ним остальные, и, только инстинктивно упав тоже, понял, что они попали под обстрел: шершнями жужжали между ними отлетающие рикошетом пули. Спустя какую-то секунду он уже снова был за углом, в безопасности, вскочив и побежав за другими. Последним прибежал Эгет, который, похоже, единственный понял, что произошло — где-то выше засели снайперы, — и единственный, кто быстро сообразил ответить на их стрельбу. Он пригнулся, вышел из-за угла и успел дважды или трижды выстрелить из своего карабина.

— Проклятая колокольня, — сказал он, а Прентис даже не помнил, что вообще видел колокольню. — Чокнутые ублюдки, пытаются подстрелить нас.

Прентис далеко не сразу сумел разгадать, что задумал лейтенант, — послать нескольких стрелков на другой конец площади, чтобы отвлечь на себя огонь снайперов, а затем вызвать гранатометчика с его базукой, чтобы тот ударил по снайперам с этого угла, — но в тот момент он лишь отметил, что гранатометчика зовут Мегилл, что он грязный, что он неуклюже встал на одно колено на углу и базука так грохнула, что заложило уши. Он снова выбежал следом за другими из-за угла и увидел, что и впрямь там была церковь с напрочь снесенной теперь колокольней, на месте которой торчали осколки голой штукатурки и деревянных балок, и над ними вился дымок.

Должно быть, это на той же площади он наблюдал за двумя санитарами-носильщиками, которые рысцой бежали по каменной мостовой, ступая шаг в шаг с мастерством и грацией танцоров, так что их туловища оставались неподвижными, чтобы не трясти ношу, будто велосипедисты, работающие одними ногами. Раненому на носилках было покойно, как на больничной каталке, и Прентис с завистью подумал, что, наверно, это сказочное и приятное ощущение — вот так плыть горизонтально к ожидающему впереди отдыху среди окружающего тебя покоя и заботы. На середине площади санитары остановились и мягко опустили носилки на землю. Отдохнули несколько секунд, широко расставив ноги и упершись руками в колени, как усталые атлеты. Потом так же одновременно присели, подняли носилки, но почти сразу снова осторожно поставили и, склонившись над раненым, тихо приподняли одеяло, проверить, как он. И тут же резко сорвали одеяло, высоко подняли один конец носилок и вывалили тело в снежную слякоть. Даже не оглянувшись на него, они повернулись и помчались обратно, один из них взвалил трясущиеся носилки на плечо, а другой бежал рядом. Куда только девались вся слаженность движений и заботливость: они бежали тяжело и неуклюже, как измученные трудяги.

К полудню распогодилось и стало почти тепло. Снег быстро таял, с крыш капало, и потное лицо Эгета было в грязных разводах. На улицах стали появляться небольшие группки местных жителей, выглядевших нелепо в такой обстановке. Они робко выходили на тротуары, заговаривали с солдатами, видимо пытаясь объяснить, что немцы все покинули городок, солдаты же криками и жестами загоняли их обратно в подвалы.

Где-то днем, пока Эгетовы галоши шаркали по какой-то другой улице, короткий минометный обстрел заставил всех броситься в подвал ближайшего дома. Прентис, почти теряя сознание от толкотни, услышал чей-то вопль и сперва подумал, что человека ранило, но оказалось, это был вопль восторга: дальняя стена подвала была до потолка тесно заставлена бутылками с вином. Неприятно было смотреть, как лейтенант Эгет и его люди долго, уже и обстрел прекратился, сидят на полу и жадно пьют с вороватой радостью школьников, прогуливающих школу. Кто-то протянул Прентису бутылку, и он поспешно приложился к ней, будто это было единственное лекарство в мире, которое могло его спасти. После первого глотка его всего передернуло, но тут же чудесное, возвращающее силы тепло разлилось в груди и спине, и он понял: если Эгет быстро не прогонит его из подвала, он будет пить и пить, пока не свалится, бесчувственный, на пол. Но едва ему захотелось, чтобы случилось именно так, — едва в нем загорелась надежда, что все это может означать успешное завершение «атаки» и они до вечера будут праздновать, — как Эгет встал и повел их снова наверх, на солнце, а Логан опять забормотал в рацию свою ослиную тарабарщину.