Александр Петров - Сестра Ноя

— Простите, бывший сосед снизу, – Борис показал пальцем в пол, – очень умилительно ностальгирует и зовет в гости. В Лос–Анджелес. Арсений, поедем?

— Ты что, правда поедешь? – спросил Юра.

— Почему нет? Можно.

— А бюджет выдержит?

— Да у меня никогда особых трудностей на финансовом фронте не было.

— Всё мошенничаешь, картежник?

— У нас в семье у каждого свои пристрастия: у Юры – барак, у Арсения – Маша, у меня, скажем так, налогообложение нетрудовых доходов. Или если хотите, экспроприация экспроприаторов, как говаривали наши отцы–коммунисты. Ладно, давайте к столу. Бабушка велела накрыть в столовой.

В просторной кухне–столовой на самом деле красовался праздничный стол. Тут имелись парящая горячим супница и казанок для плова, в салатниках – солёные грибы, огурчики, капусточка; на тарелках – колбаска, сало, сыр; на широком блюде переливалась лимонно–оливковой росой свежая зелень; в хрустальных графинах – водка, коньяк и вина. Пока мы рассматривали гастрономическое великолепие, Борис под руку по коридору вёл древнюю старушку в платочке на голове, одетую в черное платье в горошек, длиной до пола, в толстенных очках на крючковатом носу в желтых старческих прожилках. Бабушка с нами поздоровалась, рассматривая каждого в упор, подрагивая щекой, и жестом пригласила сесть. Сама шепотом стоя прочла «Отче наш», перекрестила еду и, опираясь на руку внука, села на резной старинный стул, явно из антикварного салона.

Передо мной на стене висела черно–белая фотография в рамочке, там стояла вполне молодая бабушка Матрена, невероятной красоты и благородства, а рядом сидела на стуле милая женщина в белом платье с четырехлетним Борей в матроске. Все очень красивые и веселые. Перевел взгляд на нынешних родичей: бабушка совсем ветхая, но в ее чертах до сих пор просвечивает благородство. Ну а Борис, хоть и хорохорится, хоть напевает «не расстанусь с комсомолом, вечно буду молодым» – а все‑таки постарел, поистаскался… А Бориной мамы, увы, давно нет в живых: рак – рок нашего рода.

Бабушка прокашлялась и сказала хрипловатым голосом:

— Вот так, мои любимые. Мне уж почти сто лет. Нажилась досыти! А намедни был мне знак. Мамин голос мне сказал: готовься, Мотя, на днях тебя к нам заберут. Так что вот, простите меня, люди добрые! …Если чем обидела… – Бабушка пошарила рукой, наткнулась на плечо Бориса и сказала: – Неси гостинцы, Боря.

Борис выбежал в бабушкину комнату и с таинственным видом принес в столовую поднос, накрытый салфеткой. Бабушка потрогала рукой белую ткань и кивнула: давай.

— Вот, братья и сестры, – возгласил Борис, – бабушка сама подписала каждому коробку. Так что берите каждый своё и не забывайте, про осмотр коня и дареные зубы, гм–гм…

Юре достался старинный золотой перстень с ярко–зеленым изумрудом. Борису – старинная икона «Владимирская» в серебряном окладе с каменьями, а мне – золотой гвардейский крест, с царскими вензелями по белоснежной эмали. Бабушка прошептала: «где тут Арсюша?», я взял её большую теплую руку, она повернулась ко мне и сказала:

— Ваш папенька Стасик не велел мне сказывать про деда, братика моего героя. А мне сказали, что ты сам расследование учинил и все как есть вызнал. Так тебе за это – дедов крест, полученный из ручек самого Царя–батюшки. На память, значица, чтобы помнил дедушку своего и соответствовал.

Потом принялись выпивать–закусывать, а бабушка слушала наши разговоры и все Бориса переспрашивала, кто что сказал. Потом, видимо, вычислила главную траекторию нашей беседы и сказала:

— Простите меня, старую. Устала я чтой–та. А прежде чем на койку прилечь, вот что скажу. – Она замолчала. Потом прокашлялась и громко сказала: – Не знаю насчет вас, Юрик и Арсюша… А только Боря приютил меня и всегда заботился. А что такое молодому мушшине старуху древнюю на себе таскать!.. Так что за всё за это я Бориньке моему вымолю местечко в раю. Чтобы рядком со мной и братиком–героем. Вот так вота! А теперича шуткуйте дальше. А я отдыхать…

Засиделись мы до поздней ночи. Как всегда подшучивали друг над другом, только заметил я, что совсем другими глазами смотрю на Бориса. Как‑то после слов бабушки Марены он в моих глазах, прибавил в весе, что ли. Во всяком случае, уважать его стал больше. А, значит, и прощать тоже…

Домой вернулся за полночь. Заглянул в комнату мамы – там, свернувшись клубочком, спала Надя, зарывшись по макушку в одеяло. Я аккуратно прикрыл дверь и пошел с дозором дальше. На кухонной плите мною были обнаружены ранее отсутствовавшие: кастрюля с борщом, сковорода с десятком котлет, кастрюлька поменьше с гречневой кашей и совсем крохотная – с подливкой. Всё это весьма приятно, по–домашнему пахло! И подумал я, засыпая в своей убранной холостяцкой берлоге: а ведь женщина в доме – это не так уж и плохо!