Светлана Шипунова - Дети солнца

И вот все кончено, осталось одно – освободить квартиру от вещей. И тут оказывается, что это‑то и есть самое трудное. Мы ходим сюда уже целую неделю и с утра до вечера разбираем, разбираем, разбираем вещи. Сколько же всего накапливается в доме за одну только человеческую жизнь! И что со всем этим делать? Куда девать? Выбросить на помойку – рука не поднимается. Надо людям раздать. Каким людям? Ну, хотя бы соседям. Приходят какие‑то женщины, раскладывают на полу простыни, увязывают в них мамины блузки, платья.

— Спасибо девочки, ваша мама такая добрая была женщина… А вы почему себе ничего не берете? Надо взять на память о родителях, а как же!

Возьмём, конечно, возьмём, что ж мы, не понимаем, что ли.

Посередине зала стоят открытыми четыре коробки, мы даже надписали их сбоку, чтобы не попутать: С., Н., А., Ж. Каждая откладывает то, что хочет взять себе.

Две фарфоровые, покрытые перламутром статуэтки, изображающие балерин, — мама привезла их когда‑то из командировки в Москву, много лет они служили главным украшением серванта. Широкая ваза с синими цветами на круглых боках – весной мама ставила в неё первую сирень. Две красные, в форме помидорин, фарфоровые шкатулки – в них лежали мамины серьги и бусы.

— Я бы взяла, но они такие старомодные.

— Самое то. Ретро.

— Ну и бери себе.

Ладно, это мелочь, можно и взять, а вот мебель куда? Она ещё ничего, в приличном состоянии, мама умела ухаживать за вещами, берегла.

— Неллюшка, может, ты эту стенку и диван с креслами на дачу увезёшь? Все же память будет, приедем к вам в гости, а там мамино все стоит, а?

Нелля вздыхает, соглашается. Уже легче.

— Девчонки, смотрите, что я нашла.

Три растрёпанных картонных коробки, в них – большие, тяжёлые, с глубокими чёрными бороздками и круглыми красными наклейками в сердцевине пластинки Апрелевского завода.

— «Красная розочка». Исполняет Гелена Лоубалова и оркестр Московского театра эстрады. Вы не помните? А я помню: «Как у нас в садочке, как у нас в садочке…». Так, а это что? «Два сольди»… «Маленькая Мари»… И это помню: «Да, Мари всегда мила, всех она с ума свела…». «Рио–Рита», «Фраскита»… О! «Брызги шампанского»! Вот это они любили. Папа всегда эту ставил по праздникам. А вообще он любил Шульженко, Утесова и Бернеса. Эх, жаль, не на чем прокрутить.

Пластинки я забираю себе. Таких теперь нигде не найдёшь. А вот с журналами что делать? Когда извлекли из всех шкафов стопки журналов, собранные мамой за последние десять лет, и разложили их на полу, они заняли все свободное от мебели пространство комнаты. «Новый мир», «Знамя», «Иностранная литература», «Дружба народов», «Звезда»… 87–й год, 88–й, 89–й…

— Господи, вы только посмотрите, она даже «Урал» выписывала!

— Она хоть их читала?

— А это что?

В каждом журнале аккуратные закладки, и главное находим вот что – общая тетрадь, в которой… полный каталог публикаций по каждому журналу в отдельности.

— С ума сойти можно!

— Нет, ну куда это все девать?

— Вообще‑то она так говорила: когда я умру, вы это все отдайте в какую‑нибудь библиотеку.

— А давайте позвоним в дом престарелых.

Звоним, объясняем. Там не очень понимают, на каких условиях мы им предлагаем.

— Да ни на каких, просто приезжайте и забирайте, бесплатно!

У них нет транспорта, некому грузить и вообще некуда ставить…

А фотографии? Сколько фотографий! Вот папа с мамой молодые, ещё в Куйбышеве. У мамы волосы чёрные на прямой пробор и коса вокруг головы уложена короной, никогда она потом так не носила. А папа – кудрявый блондин, папироска в зубах, прямо киноартист! И одеты интересно – на обоих длинные и широкие светлые плащи, назывались «макинтош». А это серебряная свадьба у них, мама уже блондинка, сложная конструкция на голове, волосы уложены буклями, костюмчик белый, кримпленовый, туфельки на шпильках. А папа – скромняга, тёмный костюм, тёмный галстук (терпеть он их не мог), от кудрей уже мало что осталось, наоборот, залысины высокие, держит маму под ручку, деликатно так, специально для фотографа. Разобрать бы все как следует, рассортировать, сложить в альбомы, в конверты…

— Так мы никогда не закончим, клади все в коробку, потом разберёмся.

Новая хозяйка звонит, интересуется, когда мы, наконец, освободим. А у нас ещё кухня, кладовка…

— Девчонки, из кухни надо просто все на улицу, на лавочку и на помойку, пусть берут, кто хочет.

Мы с Неллей упаковываем мешки и коробки, а Женя с Аллой выносят их во двор. И мы уже видим из окна кухни, как у мусорных контейнеров собирается целая очередь каких‑то людей, которые быстро–быстро растаскивают все в разные стороны.