Светлана Шипунова - Дети солнца

Чехлы эти, серо–голубые, в крапинку, служили много лет, периодически мама их стирала (руками, потому что в машинку было не затолкать) и сушила на верёвке во дворе, а когда они совсем протёрлись, сшила новые — в красно–жёлто–коричневую клетку. К тому времени папа и «Москвича» перекрасил в другой цвет. Красил он его сам — во дворе, на полянке, приспособив пол–литровую баночку с бежевой, как какао, краской и пульверизатором — к пылесосу. Все дети нашего двора стояли вокруг, наблюдая, как ровно ложится и блестит на солнце свежая краска. Трава вокруг машины тоже немного покрасилась, как бы покрылась среди лета инеем. Мне нравилось вдыхать запах краски и очень хотелось провести пальцем по только что выкрашенному боку машины, прямо руки чесались, но я была уже большая девочка и умела сдерживать нехорошие желания. Свежевыкрашенный автомобиль с новыми, в цвет, чехлами выглядел, как новенький. Но это снаружи, а внутри…

Ему всё время что‑нибудь было нужно. Выплывают из детства наполовину непонятные фразы: «карбюратор барахлит», «аккумулятор сел», «резина совсем лысая»… Постепенно папа весь его перебрал и заменил в нём все внутренности. Особенно гордился он тем, что удалось поставить мотор от 407–го «Москвича». Когда после этого кто‑то посторонний спрашивал у папы, какая у него машина, он говорил:

— «Москвич» 401–й, но мотор у него от 407–го!

Бедный наш папа! Он не вылезал из‑под своего автомобиля. Отработав неделю в гальваническом цеху, где «за вредность» ему даже полагалось в обеденный перерыв молоко, субботу и воскресенье он проводил, лёжа на брезенте под машиной. Вечно в ней что‑нибудь ломалось, вечно мы слышали от папы эту фразу: «Ну, пойду поковыряюсь в машине». Но иногда, «проковырявшись» весь день, папа так и не мог исправить поломку, тогда он тихо злился и говорил в сердцах:

— Продать его, что ли, к чёрту?

— Я тебе продам! — говорила мама.

На самом деле он его любил. Когда у человека в семье целых шесть женщин — жена, тёща и четыре дочки, автомобиль — единственная его отрада. Папа был хороший водитель, мог даже «Волгу» обогнать на трассе, но бывало, что где‑нибудь на горном перевале наш «Москвичонок» переставал тянуть, тогда мы все выходили и толкали его руками. В такие моменты папа злился ещё сильнее и говорил:

— Я его сейчас разгоню и разобью к чёртовой матери!

— Голову себе лучше разбей! — отвечала мама.

В глубине души папе всегда хотелось иметь «хорошую» машину. Хорошими считались сначала «Победа» и «ЗИМ», на них ездили в основном отставники–военные. Наш папа не был отставником, хотя и провёл в армии семь лет, из них первые два — на фронте, после чего война кончилась, но его год, 1925–й, ещё пять лет не отпускали по домам, а папе очень хотелось домой, потому что к тому времени он уже успел жениться на нашей маме и мечтал поскорее к ней приехать. К «Победе» и «ЗИМу» папа оставался как будто равнодушным или виду не показывал, но когда появилась «Волга», папа затосковал, — «Волга» ему очень нравилась, она стала голубой, несбыточной мечтой его жизни. Потом начали выпускать «Жигули», и город стал быстро наполняться этими лёгкими и быстрыми автомобилями, демонстрируя рост благосостояния населения. И даже одни наши соседи по дому купили себе «Жигули» вызывающе красного цвета. Папа был сражён, он открыто завидовал соседу и говорил маме:

— Видишь, Правицкие деньги на барахло не тратят, скопили — купили!

На что мама резонно отвечала, что у Правицких двое детей, а у нас четверо, и все одеты, как куколки. Мама не умела копить деньги, я вообще удивляюсь, как они смогли купить хотя бы такую машину, наверное, она совсем дёшево стоила.

До «Москвича» у папы был тяжёлый мотоцикл с коляской, а до мотоцикла — велосипед. Во времена велосипеда мы ещё жили на частной квартире, вернее, в частном саманном домике на улице Степной, состоявшем из двух крошечных комнат и кухни, в которой спала наша бабушка. Хозяйку дома, пожилую тётку, мы видели раз в месяц, когда она приходила за квартплатой. Папа приделал на велосипед впереди своего сиденья маленькое креслице с подушечкой и сажал туда меня или Неллю, чтобы повезти, например, в гости к своей матери, нашей бабушке Даше. Что касается мамы, то она тоже могла бы ехать — сзади, на багажнике, но маме это почему‑то не нравилось, кроме того, она не слишком ладила с бабушкой Дашей. Я и сейчас вижу папу на том велосипеде, на руле у него прикручена сетка крупной вязки, а в ней завёрнутый в газету свёрток, это обед, с которым он едет на работу, там четвертинка серого хлеба, кусок сала и луковица.