Светлана Шипунова - Дети солнца

— Ви хайст ду?

— Фр–р–итс–с! – выкрикивал попугай.

— Ист Фриц гут? – продолжал Карл.

— Кут, кут! – кричал попугай.

«Русские коллеги» смеялись и аплодировали. Распрощавшись, обменивались между собой впечатлениями:

— Кто это придумал – подарить им попугая?

— Никто. Сами купили.

— Все‑таки они скучают…

Вдруг именно с Фрицем приключилось несчастье. Однажды Карл выпустил его, как обычно полетать по комнате, тот полетал–полетал и сел зачем‑то на открытую дверь в ванную комнату. Карл не заметил этого и, войдя в ванную, как нарочно, сильно хлопнул дверью. Фриц упал замертво.

Горю их не было предела. На предложения взять в дом кошечку, собачку или нового попугая они только качали сокрушённо головами и повторяли:

— О, Фриц, Фриц…

Именно с этого момента Карл и Клара всерьёз засобирались в Москву. Они и раньше об этом подумывали. С некоторых пор у Клары стало плохо со зрением, нужна была операция и квалифицированное наблюдение. Но видно было, что уезжать из Сочи им вовсе не хочется. Тогда, в 1990–м, они сами выбрали этот город из нескольких предложенных. Говорили, что хотят прожить остаток жизни у моря. В общем, им здесь нравилось. Клара говорила: «Зочи».

— Зочи – карашо! Красиво!

Теперь вдруг решились.

— Не жалко вам уезжать? – интересовались у Клары соседки, успевшие привыкнуть к тихим, аккуратным немцам.

Она показывала пальцем на один глаз, на другой.

— Клара плакать.

В начале 2000 года, прожив в Сочи почти десять лет, они уехали.

Уже после их отъезда по телевидению прошёл документальный фильм о Штази, и мелькнуло знакомое лицо Карла, только более молодого, чем мы знали его в Сочи. Голос за кадром назвал его двойным агентом, работавшим в разведке ФРГ на ГДР и Советский Союз. О Кларе не сказано было ни слова. И это хорошо, потому что она чаще бывает в булочной и в аптеке, её скорее узнают жители Бутово, Черкизово (или где там они живут теперь), которым случайно попадётся на глаза эта передача.

— Что эти люди здесь делают?

Двое мужчин – совсем молодой и постарше (возможно, отец и сын) бродят по пляжу в высоких резиновых сапогах и брезентовых брюках, тычут перед собой длинными шестами, разгребают нанесённый штормом мусор.

— Что они там ищут?

— Как, ты разве не знаешь?

Мы стоим на набережной и смотрим вниз, на пляж. Осень, холодно, утро после шторма. Там, где летом стояли лежаки и загорали отдыхающие, теперь горы брёвнышек, веток, намытой гальки, мусора. Мы наблюдаем за этими двумя вот уже полчаса, не специально, а так, просто. Дышим. Воздух после шторма хороший, резко пахнет йодом и водорослями. Говорят, это полезно – дышать йодом.

За полчаса они ничего не нашли.

— Разве там что‑нибудь есть?

— Если бы не было, они бы не искали. Какой смысл?

Тот, что помоложе, наклоняется, что‑то поднимает и, даже не рассмотрев, кладёт в карман.

— Видала?

— Ну да. И что это было?

— Не знаю. Может, серьга. А может, кольцо или цепочка.

— Я однажды тоже кольцо потеряла, когда в море купалась. А знаешь, почему? Я тебе не рассказывала? Ой… У меня такой роман был с одним отдыхающим… Похудела страшно, оно и соскользнуло. А этот мужик, с которым я… он говорит: я тебе другое куплю.

— И что, купил?

— Нет. Уехал и все.

— Да, видишь, как… Соскользнуло твоё колечко и упало на дно. И лежало себе до осени. А осенью – шторм, его и выбросило, пришли такие вот дяди и нашли. Знаешь, сколько людей тут бывает за сезон?

— Представляешь, уехал и даже не позвонил больше никогда.

В дебрях Кавказского биосферного заповедника разбросаны егерские кордоны, у каждого – своё название: кордон Лаура, кордон Пслух или вот ещё — кордон Умпырь.

На Умпыре – большая поляна на берегу горной речки, на поляне две деревянные избы, и живут две семьи, в обеих дети, по двое маленьких. Утром мужчины садятся на лошадей и объезжают окрестности: не сломаны ли где ценные деревья, не подстрелил ли кто медведя или серну, не повреждён ли бурным водным потоком бревенчатый мост…

Женщины на хозяйстве. Хозяйство у них натуральное – куры, коровы, поросята (поросята – пятнистые, значит, домашняя свинья с диким кабаном погуляла). Дети целыми днями на воздухе, румяные, крепенькие. А воздух тут… Во времена Союза именно в этих местах делали так называемый «забор» эталонного воздуха. Спать ложатся рано, как стемнеет, света у них нет, а ночь непроглядная, если только луна не светит.