Светлана Шипунова - Дети солнца

— Ой, Борис Николаевич! Это вы?!

Ельцин, довольный тем, что его узнали, а Кравчука нет, заулыбался и говорит:

— Я, кто же ещё!

— Ой! – вопит дамочка. – Извините! – и ладошками закрывает свои довольно увесистые прелести.

То есть перед всеми другими мужиками, которые на пляже, красовалась – ничего, а тут, видите ли, президента застеснялась.

Тот ещё шире разулыбался и рукой так сделал, как бы успокаивая:

— Купайся, купайся!

Мол, разрешаю, чего там!

Но дамочка, ладошек от голой груди не отрывая, бочком, бочком и – плюх назад в море. Из воды уже ручкой им махнула игриво, вроде как: привет, мальчики! Прямо русалка.

— Ну, что, Леонид Макарович, видал, какие у нас россиянки? – спрашивает Ельцин.

Кравчук посмотрел ей вслед, вздохнул и говорит:

— Пошли отсюда. Работать невозможно в такой обстановке.

Они, оказывается, обсуждали, как Черноморский флот делить.

Прежде бывало, только президент прилетел, назавтра уж потянутся к нему члены правительства, министры, силовики, партнёры по теннису и Бог знает кто ещё. Бывало, что по пять спецрейсов за один день приземлится в Адлере. Каждый ведь на своём самолёте летит.

Однажды случился день рождения супруги президента. С утра – один за другим, один за другим – государственные чиновники с поздравлениями. Первым самолёт тогдашнего министра обороны сел. За ним – госсекретарь (была поначалу такая должность) летит вместе с пресс–секретарём. Следом – министр иностранных дел. Нет бы взять с собой того же Чубайса, так тот на своём самолёте, а этот – на своём. Последними, кажись, Виктор Степаныч с Рем Иванычем сели, хоть эти вдвоём, по старой дружбе.

Город, естественно, весь день перекрыт. «Всем стоять, пропустить колонну!». На Бочаровом ручье — гулянье до утра, благо, территория большая – 40 гектаров, забор высокий, охрана надёжная, а вокруг на приличном расстоянии – ни живой души, давно всех отселили.

Назавтра – большой разъезд. Снова весь город перекрыт, «Всем стоять! Пропустить колонну!». В аэропорту, при отлёте, один из высоких гостей замечен был со свежим фингалом под глазом. Суров был первый президент, бивал своих, если что не так скажут ему, вот и этот попался, видать, под горячую руку. И как ни прятал он глаза под тёмными очками, как ни отворачивал лицо в сторону, провожающие всё, что надо, увидели. Сразу разговоры пошли, президент, мол, его снимет. Нет, не снял. То есть, снял, конечно, но не тогда, а гораздо позже и за что‑то совсем другое.

Теперь не то. Нет того куражу. Тихо на Бочаровом ручье, пристойно все. Новый президент в Сочи, а присные – в Москве сидят, работают. Никакого тебе турнира «Большая шляпа», чтобы понаехать всей оравой в теннис играть, пока в стране черт знает что творится. Никаких тебе дней рождения детей и супруги.

Скучно!

Попугай был самый обыкновенный – маленький, ярко–зелёный, из породы волнистых попугайчиков. И обитал он в самой обыкновенной квартире, на втором этаже блочного дома по улице Гагарина, сидел там в высокой, с круглым верхом клетке (впрочем, всегда открытой), заглядывал в зеркальце и клевал семечки. Вот только имя у него было странное – Фриц. И те немногие слова, которым он в своей жизни выучился, он произносил по–немецки, низко и глухо:

— Кутен моркен! Кутен так!

Квартира, в которой Фриц обретался, изнутри все же отличалась от обычных сочинских квартир. В гостиной, прямо над клеткой попугая, висел на стене миниатюрный – размером с ящичек из туалетного столика – деревянный стеллажик со множеством ячеек, в каждой из которых помещались крошечные керамические кувшинчики, фигурки лошадок, собачек и осликов – занятная вещица, явно привезённая откуда‑то из Европы. Чуть не половину противоположной стены занимала старинная гравюра – в раме и под стеклом, – изображавшая план города Мюнхена. А по обе стороны от дверей, ведущих в прихожую, темнели в золочёных рамах масляные портреты неизвестных в средневековых одеяниях. Рабочий кабинет хозяина был от пола до потолка заставлен шкафами с книгами, корешки которых отблёскивали замысловатым готическим шрифтом. А в маленькой столовой, где хозяйничала его жена, белел за стеклянными дверцами посудной горки мейсенский фарфор…

Всё в этой квартире – и картины, и книги, и даже разноцветные диванные подушечки – выдавало нездешний уклад жизни и нездешнее происхождение хозяев. И над всем этим летал, шумно хлопая рябыми крыльями и присаживаясь везде, где вздумается, попугай по имени Фриц.