Беник Сейранян - Пути и судьбы

Микаэл подхватил мальчика па руки, высоко поднял и закружил, как на карусели. Целуя Эдварда, он вдруг, неизвестно почему, вспомнил тот дождливый весенний день, когда увидел с балкона Лену, целующую маленькую дочурку дворника.

Комнату свою Микаэл уступил Анне, а сам перебрался в маленькую комнатушку при госпитале. И это его жилье тоже было очень скромным: казенная койка, небольшой шкаф, стол, табуретка. На одной из стен еще со времен, когда в здании, где теперь был размещен госпиталь, помещалась школа, остался плакат на серой бумаге с известными ленинскими словами: «Учиться, учиться и учиться!» Остальные три стены были голы.

В числе раненых второго эшелона находился, как известно, и капитан Варшамов. Он очень обрадовался приезду Микаэла и вновь принялся осаждать его своими разговорами.

— Не тебе мне рассказывать, Микаэл, как я весь изранен. И все же, если только дела мои с Анной наладятся, будь я проклят, если хоть день один тут останусь: так, недолеченный, и удеру на фронт. Потому что будет кому обо мне поплакать, будет кому попричитать горестно. Ведь ужасное дело — умирать одинокому. Задумывался ли ты когда-нибудь над этим? Вот, погляди-ка, высится перед тобой, как скала, удалой красавец капитан Варшамов… — Он достал из нагрудного кармана круглое зеркальце, с которым никогда не расставался, и самодовольно в него погляделся. — Лев, истый лев, не правда ли? Скажи, можно такого героя, такого храбреца уступать земле без горючих слез? А, что ты скажешь, Микаэл?.. — с хохотом закончил Варшамов, пряча зеркальце обратно в карман.

Привыкший побалагурить, капитан, за неимением других слушателей, изрядно надоедал Микаэлу. Но о ним самим шутить было опасно — боже избави! — он пришел бы в ярость.

Приходилось безоговорочно соглашаться, что его начищенные до блеска сапоги, те, в которые, прихорашиваясь, заглядывает солнце, сшиты из самой отборной кожи; темно-зеленый суконный китель и синие галифе исполнены, конечно, самым лучшим портным; горящая, как золото, медная бляха на поясе — самая красивая; и даже его карманный гребешок сделан из рога горного козла самых чистых кровей. И, наконец, ни у одного мужчины в мире нет такого прекрасного залихватского чуба, каждый волосок которого Варшамов бережет пуще глаза.

Таков был капитан Варшамов — что тут скажешь? Зная его, Микаэл только молча улыбался. Вступать о Варшамовым в спор он и не пытался — разве можно было разобраться, когда тот шутит, а когда говорит серьезно?

Однажды капитан сказал задумчиво:

— Знаю, Микаэл, что ты меня дураком считаешь, но зря. Мой и твой характеры схожи в том же, в чем глупость схожа с мудростью. Хочешь знать, в чем именно? А в том, что и та и другая беспредельны…

Не разобравшись в этих темных рассуждениях, Микаэл попросил объяснения.

— Эх, дружище, займись лучше своим делом, это я так…

Но чтобы эта игра слов ни означала, Микаэла она сильно покоробила, и он стал заметно избегать капитана.

В день именин Эдварда Анна попросила Микаэла прийти пораньше.

Был холодный, ясный вечер. Безлюдные улицы затемненного города тонули во мгле. На безоблачном небе ясно сияли звезды. Казалось, что городские огни каким-то чудом взлетели вверх, разбежались по небосводу во все стороны и горят теперь там, то ярко вспыхивая, то затухая.

Не успели сесть за стол, как кто-то постучался. Анна открыла дверь и от неожиданности отшатнулась: из полумрака сеней выступила гигантская фигура капитана Варшамова.

— Можно? — пророкотал его густой бас.

— Пожалуйста, входите, — пригласила Анна.

Варшамов вошел, прижимая к груди какой-то огромный сверток.

— Честь имею представиться, золоточубый капитан Варшамов, — начал было он, но вдруг остановился — взгляд его упал на освещенную лампой спину Аразяна. — Ой, Микаэл?.. Сидишь и — ни звука… Я мог и не узнать…

Микаэл только чуть заметно улыбнулся и принялся выводить вилкой на скатерти какой-то узор.

— Снимите шинель, у нас тепло, — любезно предложила капитану Анна, уже справившаяся с волнением.

Варшамов положил сверток на подоконник, снял шинель, повесил ее на вешалку у двери и легким движением головы отбросил со лба свой чуб.

— Недавно меня сильно контузило, так я чуть пришел в себя, сразу руку ко лбу — на месте ли мой чуб? Вижу — на месте, и на сердце сразу как-то легче стало… — все еще не садясь, по привычке балагурил Варшамов.

Наконец он сел, и стул затрещал под тяжестью его могучего тела. Капитан нагнулся, подтянул голенища сапог и только собрался сказать: «Гляди, Микаэл, какой хром», как вспомнил про свой сверток.